И оттолкнул раскрытую ладонь Бакли с «кипарисом». Тогда Бакли протянул вторую ладонь, пять золотых сверкали на ней.
— А ты возьми стрелку подлиннее, служивый. Пускай камень торчит из ствола, не беда.
— Ты совсем дурак? Его нельзя так носить. Коснешься камнем своей же руки или ноги…
— Не коснусь, не бойся. Заряжай.
Бывший солдат был из этих, странных — тех, кто не хочет денег. Смотрел с отвращением на «кипарис» и на золото. Так смотрел, будто предложили ему съесть коровью лепешку. Бесполезный человечишка, — подумал Бакли. Но вдруг солдат схватил деньги и швырнул в стол. Было ясно: не для себя берет, а кому-то. Сыну, сестре, вдове друга — черт его поймет.
— Давай.
Отнял у Бакли «кипарис» и ушел вглубь мастерской. Там что-то зашаркало, заскрипело, защелкало… Вернувшись, принес самострел, из ствола которого на три дюйма торчала стрела с пылающим оком. Солдат держал оружие как ядовитую змею — на вытянутой руке.
— Возьми. Держи так, к себе не приближай. Убьешься — не моя беда.
— Не надейся, сучонок, — сказал Бакли тихо, чтобы солдат не расслышал.
Они вышли на спуск, и Бакли отыскал взглядом былого шпиона. Мужичонка стоял на той стороне улицы — как бы скучал, как бы разглядывал колбасную лавку.
— Принеси-ка пользу, братишка, — Бакли указал Шестому на шпиона, а затем — на узкий темный переулок.
Спустя две минуты мужичонка извивался, прижатый к стене чьего-то сарая, а Шестой отбивал ему внутренности.
— Простите… — блеял шпион и охал, когда кулак врезался в живот. — Ох. Пощадите… ох!
— Скажи, чей ты, тогда пощадим. Кто тебя послал? Северяне? Аббат? Айра-Медея?
— А?.. Кто?.. Ох!.. Пощадите, добрые люди! Умоляю!..
— Ладно, — буркнул Бакли, — плевать, кто послал. Отпусти его, Шестой.
Верзила отступил на шаг, и шпион некоторое время молча дышал, тупо хлопал глазами, не веря в спасение. Потом расплылся в щенячьей улыбке и бросился бежать. Бакли поднял самострел и пальнул бегущему в спину.
Когда тело перестало дергаться, он подошел поглядеть. Разряд спалил одежду и кожу меж лопаток шпиона, обуглил мышцы. На спине мертвеца чернел огромный смрадный ожог, в центре которого торчало оперение стрелы. Сам «кипарис» вплавился так глубоко в ткани тела, что даже не был виден.
— Южная сука не лгала, — кивнул Бакли. — «Кипарис» — мощная штука. Ну-ка, братец, вытащи его и почисти.
Шестой похлопал глазами:
— Порыться в трупе и вытащить око?
— Оно стоит двести эфесов! Предлагаешь оставить похоронщику? Давай, дружок, принеси пользу.
— Сучья работа, — пробурчал Шестой и склонился над телом.
Вечером в таверне Шестой принес камень Бакли. Но не отдал, а лишь показал и сунул в карман.
— Ты чего это?
— Он не твой, а хозяина. Вот хозяину его и отдам.
— Не мой?
— Не твой. Ты купил его на хозяйские деньги.
Бакли озверел: безмозглая дубина — а туда же, умничает!
— Я — рука хозяина, сучий ты хвост! Я — его доверенный, я — его спаситель! Я тащу хозяина из болота!
— Ты только тратишь деньги и командуешь. А сучьи дела делаю я. Вся грязь мне, а деньги — тебе. Это что, справедливо?
— У меня есть мозги, вот и командую! Понимаешь или нет? Хотя где тебе понять, тупому мордовороту!
В следующий миг Бакли оторвался от земли и завис, хрипя. Ладонь Шестого сжимала ему горло. Бакли ловил воздух ртом, пытаясь вдохнуть. Шестой положил ему на язык камень, что час назад был в теле мертвеца.
— Кто тупой мордоворот? Я?
— Нет, нет…
— Я тупой? Я тебе эту дрянь в глотку затолкаю! Я тупой?! Я?!!
— Нет, прости, братец, ну прости…
Шестой швырнул его на пол, Бакли кое-как поднялся на четвереньки, закашлялся.
— Прости меня, дружок… кха-кха-кха… ну, слетело с языка, сглупил… кха-кха… работа видишь какая нервная… Я и осерчал, а на тебе сорвался… Дурак я… Ну ты же знаешь, как тебя люблю. Всегда же о тебе забочусь, родной мой!.. Кха-кха-кха… Прости, брат!
— Ладно, — Шестой отошел от него, сел, бросил на стол «кипарис». — Давай сыграем.
— У тебя же денег нет.
— Я одолжу у хозяина. Вот этот камушек. Говоришь, он стоит двести?
Бакли сел напротив.
— Ты же проиграешь, парень. И будешь должен хозяину двести золотых. Как вернешь, а?
— Это мое дело, Бакли. Играешь или нет?
Сверху или снизу. Плевать на голову или ползать на четвереньках — вот выбор. Иногда приходится то, иногда другое. Но никого не презираешь сильней, чем тех, перед кем только что стоял на коленях.
— Играю. Я раздену тебя, дружок. И посмотрим, что скажешь хозяину. Как без меня выкрутишься — посмотрим.
Он взял колоду, перетасовал. Шестой не возражал, лишь слушал, как карты шуршат друг о друга. Бакли швырнул ему две и две взял себе. Раскрыл — два короля. Гарантированная победа. Все равно, что получить деньги по векселю.
— Так что, дружище, какова ставка? — насмешка сочилась ядом. — Цельный камушек? Двести эфесов?
— Двести.
— Доберешь карту?
— Нет.
— Ну, тогда наслаждайся, браток.
Бакли бросил на стол своих двух королей. Шестой потер подбородок, хмыкнул. Издал странный звук — не то смешок, не то всхлип. И раскрыл карты: король и туз.
— Твою… — Бакли потер глаза, не желая им верить. — Твою Праматерь!.. Так не бывает!..
— Деньги на стол, сучий хвост! — рявкнул Шестой.
