Аббат Феррайн не служил ни Агате, ни Софье. Он принадлежал к Церкви Праотцов и числился служителем святого Вильгельма. Однако не усмотрел никакого противоречия в словах Бакли.
— Ты поступил верно, придя ко мне. Я вознесу мольбы, чтобы Агата тебя услышала. В чем твоя просьба?
— Не о себе прошу, — с поклоном сказал Бакли, — а о своей святой покровительнице. Душевная боль от ссоры с Агатой разрывает ей сердце. Нежная душа Софьи истекает кровью… Я молю Агату быть чуткой к ее страданиям!
Глаза Бакли заблестели от слез, губы задрожали.
— Ты молишь центральную Агату? — уточнил аббат Феррайн.
— Да, ваше преподобие! Только она и может излечить хворь несчастной Софьи!..
— Софья захворала, это верно, — проскрипел аббат.
— И столь тяжко захворала, что ничто не радует ее! — Бакли всхлипнул. — Даже три миллиона золотых не купят лекарства от этого недуга; даже четыре тысячи всадников не сыщут нужного зелья!
Аббат Феррайн повел бровью, помолчал какое-то время.
— Ты прав, сын мой: ни деньги, ни люди не помогут святой Софье. Тут требуется иное…
— Быть может, говор? — предположил Бакли.
— Говор?..
— Я слыхал, ваше преподобие, от некоторых хворей помогает целебный заговор. Зовете на помощь правильных людей, образуете круг, беретесь за руки, вместе произносите нужные слова…
Аббат нахмурился:
— Нет, и говор тут не будет уместен.
— Быть может, на помощь древних духов… Духов степей, ваше преподобие? Не будет ли это греховной ересью?
— Имея средство, не употребить его во спасение, — вот что будет ересью. Но духи степей опасны. Выпустив их на волю, как потом загнать обратно во тьму? Сторонись их, сын мой.
— Так что же делать, ваше преподобие?! — вздохнул Бакли, ломая руки. — Как помочь?..
— Время — вот лучший целитель. Ныне зима — час холода и тьмы. Но скоро весна ее сменит. Весною расцветет жизнь, морозы откатятся на север, крестьяне выйдут в поля… Люди исполнятся верою, и святое слово окрепнет, обретет силу. Вот тогда, пожалуй, одной молитвы будет довольно.
— Полагаете?.. — голос Бакли дрогнул от трепетной надежды.
— Да, сын мой. Верь.
— И если Софья исцелится весною, то центральная Агата…
— …заключит ее в сестринские объятия, полные радости.
— Не знаю, как благодарить ваше преподобие!
Бакли упал на колени и покрыл поцелуями не только перстень, но и всю сухую стариковскую ладонь. Аббат брезгливо отнял руку.
— Ступай, сын мой. Ступай.
Выйдя на улицу, Бакли протер губы и трижды с омерзением сплюнул. Процедил сквозь зубы:
— Старый хрен.
Шестой спросил его:
— Что скажешь? Есть польза от аббата?
— Самодовольная задница, как и все святоши. Кусок нахального дерьма. Только рыцари хуже.
Бакли перевел дух. От потока ругательств стало веселее — слетела мерзкая маска раболепия. Бакли стряхнул ее, дрожа всем телом. Хлопнул Шестого по плечу:
— Но все же, братец, малая польза есть. А малая — лучше никакой, верно?
— Угу. Теперь сыграем?
— Отчего нет?
Они пошли в таверну, и Бакли облегчил карман Шестого еще на десяток монет. Последних, что у него были. Когда Шестой понял, что лишился всего, то сказал только:
— Сучья жизнь.
Бакли бросил ему агатку — одну из выигранных:
— Держи, друг любезный, купи себе поесть.
А сам поднялся в комнату и нашел в книгах второе имя: Айра-Медея.
* * *
К бабам нужно подходить сверху. Это надежное правило. Всякая баба любит дерзость и хамство. Даже такая дорогущая, как вот эта.
Она сидит полулежа на горе подушек, вся такая блестящая: платье искристого шелка, золотая брошь в роскошных волосах, на плечах накидка с лисьей оторочкой. В глубоком вырезе белеют полушария грудей, бархатистые и сочные, как персики. Ноги лежат на подушке — специальной подушке для ног! Голые щиколотки, высеченные из мрамора… Бакли сразу проникся к ней ядовитой ненавистью.
— Здравствуй, красавица, — он подошел вразвалочку, небрежно оттолкнул ногой подушку. — Как мне тебя звать, чтобы было тебе приятно? Белокровная госпожа?..
При последних словах он нахально подмигнул. Айра-Медея не выдала никакой эмоции.
— Я давно живу в столице и привыкла к вашим порядкам. Зовите, как вам удобно: сударыней, например.
— Ай!.. Какая же ты сударыня, а? Что за чушь! Северные тощие грымзы пускай будут сударынями! А тебя стану звать… — он повел бровью вверх-вниз и жадно сверкнул зрачком, — красавица!
— Как вам угодно, — степенно кивнула Айра-Медея. — Присаживайтесь, славный.
Он еще постоял, пожирая ее глазами, и лишь после долгой паузы уселся. Сам налил себе чаю, не дожидаясь слуги, и звучно, с чавканьем, хлебнул.
— Аххх, хорошшшо!
— Что привело вас ко мне, славный?..
— Звать меня Могер, красавица. Могер Бакли. И в Южном Пути, откуда я родом, это имя всем известно.
— Охотно верю.
В редких тщательно запудренных морщинках на лице женщины читался ее возраст — четыре десятка. А в безмятежном выжидающем спокойствии ощущался громадный опыт — опыт дипломата или торговца, или тот и другой вместе. Айра-Медея не тратила сил и времени на традиционное южное славословие, на болтовню вокруг да около. С видом искреннего радушия она ждала.
