Чара вышла, Ней остался потягивать квас. Что-то было не так с этим слугой, нечто странное… Ней не мог понять, что именно. Больно уж крепко он спал, сладкая дрема все еще заполняла голову. Мысли еле ворочались… Крепко спал… А почему слуга не спал? Рассвет, пустая харчевня. Мог подремать. Какого хвоста он на ногах?
Когда Ней вбежал в конюшню, там было четверо мужчин. Один держал Чару, придавив к шее нож. Другой натягивал тетиву, целясь в грудь Нея. Третий сжимал топор, четвертый — меч.
— Брось оружие, парень, — сказал мечник.
— Беги, — рыкнула Чара.
Из оружия Ней имел только кинжал. Остальное спрятал в степи — странно выглядит торговец с мечом и луком. Но и кинжал — это немало. Прыгнуть к тому, что с топором, перекатиться. Лучник стрельнет — промажет. Полоснуть по ногам, топорщик упадет — заколоть. Лучник выстрелит снова — закрыться трупом, в ответ метнуть кинжал. Схватить топор, пойти на мечника… Шансы есть, и большие. Но тот, что держит Чару, поймет: дело плохо. Захочет бежать, а с Чарой не побежит — бросит, вспоров горло. Ней выживет, Чара погибнет, план Морана рухнет.
Или — сдаться. Тогда, скорей всего, порешат обоих. Но есть шанс — крохотный, полногтя — спасти Чару, себя и план. Одна участь на двоих. Да, выбор ясен.
Ней заставил руку дрожать — на радость врагам. Двумя пальцами вытащил трясущийся кинжал, бросил на пол. Проблеял, чуть не плача:
— Добрые, славные разбойники!.. Я — успешный торговец, дружу с деньгами… Не делайте нам больно, я хорошо заплачу…
Мечник подошел к нему и ударил стальным навершием по затылку.
Нельзя не признать: после коронации жизнь Минервы сделалась терпимей.
Исчезла бешеная спешка: срочно готовиться, наряжаться, короноваться — скорее, скорее, ради мира в стране! Теперь, кажется, мир. И корона, вроде бы, на голове. Куда спешить?
Пропал океанский вал заданий, что накатывал и захлестывал с головой. Причем каждое из них было совершенно бесполезно, но упаси Праматерь не сделать хоть одно! Нарушатся традиции, сорвется коронация, пошатнется Империя, полетят головы!.. Мира помнила, как просыпалась ночью в холодном поту от ужаса и начинала зубрить стихи парадной молитвы — ведь страшно представить, что будет, ошибись она хоть в одном слове!
Теперь и это позади. Дела, конечно, остались, и, разумеется, они были столь же бесполезны. Правление Миры сводилось к присутствию в различных местах: на трапезах, открытых приемах, праздничных молитвах, награждениях, вступлениях чиновников в должность. Вмешательства во что-либо от владычицы не требовалось, нужно было лишь появиться, важно кивнуть в подходящий момент, сдержанно похвалить кого-нибудь. Деревянный манекен легко справился бы с должностью владычицы, если бы некий колдун заставил деревяшку говорить комплименты.
Но очень радовало то, что теперь число дел пошло на убыль. Каждый день Мира вполне успевала побывать всюду, где нужно, и сохранить вечер свободным. Редко кто теперь говорил жуткую фразу: «Ваше величество должны…» Каждое утро ей подавали график, из коего ясно следовал план на день. Мира выполняла его, и никто не требовал большего. Казалось, кто-то — секретариат или сам лорд-канцлер — так дозирует поток дел, чтобы владычица все успевала, но не имела излишков свободного времени.
Миру это устраивало. Устраивали планы на день: выполняя их, она чувствовала гордость — пускай мишурную, картонную, но хоть какую-то. Устраивали переодевания и причесывания: всякий раз, как становилось скучно, один из секретарей развлекал ее чтением вслух. Радовали трапезы: было много вкусных сладостей, и она всегда велела подавать десерт как можно раньше. Своя прелесть имелась и в протоколах, руководящих всей дворцовой жизнью. Они отнимали свободу, а со свободою вместе — и ответственность, необходимость решений, мучительные сомнения. В чем сомневаться, зачем решать? Достаточно просто заглянуть в дневной распорядок…
Радовало Миру даже одиночество. Ведь большинство народу вокруг — серая масса, винтики машины, о чем с ними общаться? Редкие живые люди — враждебны либо просто неприятны. Ориджин с его вассалами, Лабелины, Нортвуды, Аланис Альмера — век бы их не видеть. Была еще крохотная горстка старых друзей — Итан, лейтенант Шаттэрхенд с лазурными рыцарями. Почему-то теперь Мире совершенно не хотелось их видеть. Пожалуй, потому, что в абсолютном одиночестве есть поэтическая красота, величие трагизма. А вот императрица с десятком воинов смотрится попросту жалко. Мира сама составила бумаги — свои единственные указы о назначениях. Итан сделался главой выездного отдела секретариата, Шаттэрхенд получил чин капитана и командование над лазурной ротой. Оба получили повышения и большие жалования, однако Итан теперь вовсе не попадался на глаза Мире, поскольку покинул столицу, а Шаттэрхенд сопровождал владычицу лишь в особо важные моменты, уступая повседневную вахту более низким чинам.
