Де Грааф лежал на полу и слабо стонал; из рассеченного лба лилась кровь. Ван Гельдер держал перед собой сопротивляющуюся Белинду как щит – точно так же, как я держал перед собой Гудбоди. Инспектор улыбался. Наши пистолеты были направлены друг на друга.
– Шерманы во всем мире одинаковы, – заговорил ван Гельдер спокойным, будничным тоном. – Они никогда не причинят вред невиновному, особенно такой красотке, как эта девица. Что же до Гудбоди, то мне не жалко превратить его в дуршлаг. Я доходчиво объяснил?
Я взглянул на Гудбоди – на правую сторону его головы, только и видимую мне. Цвет кожи колебался между фиолетовым и сиреневым, и трудно было судить, в чем причина – в нехватке воздуха или в реакции на хладнокровное предательство партнера. Даже не знаю, почему я на него смотрел. Уж конечно, не сопоставлял ценность Белинды и Гудбоди в качестве заложников. За спиной у Белинды ван Гельдер в такой же безопасности, как беглец в храме. Конечно, если это не храм преподобного Гудбоди.
– Доходчиво, – сказал я.
– И вот что еще следует принять во внимание, – продолжил ван Гельдер. – У тебя пугач, а у меня кольт.
Я кивнул.
– А значит, я в выигрыше. – Он попятился к лестнице, все так же прикрываясь Белиндой. – В начале улицы стоит синий полицейский фургон. Мой фургон. Я на нем уеду. Но прежде разобью все телефоны в этом здании. По пути туда я собираюсь разбить телефоны в офисе. Когда подойду к фургону, взгляну на погрузочный люк, и, если не увижу тебя там, она мне больше не понадобится. Ты понял?
– Я понял. Но если ты ее убьешь – не важно, намеренно или по неосторожности, – то уже никогда не будешь спать спокойно. Ты понял?
– Понял.
Он скрылся с моих глаз, спускаясь по лестнице и увлекая за собой Белинду. Впрочем, я за ним больше не следил. Де Грааф сел и прижал платок к кровоточащему лбу, и это означало, что за жизнь полковника можно не беспокоиться. Отпустив шею Гудбоди, я завладел его пистолетом, а затем, все так же сидя за спиной у преподобного, достал наручники и пристегнул его к рукам Моргенштерна и Маггенталера.
Я встал и помог шатающемуся от слабости де Граафу сесть на стул. Затем оглянулся на Гудбоди – тот смотрел на меня, лицо было искажено ужасом. Когда он заговорил, это был уже не его обычный глубокий, проникновенный пасторский голос, а чуть ли не визг безумца:
– Ты не оставишь меня с ними!
Я оглядел бездыханных толстяков, к которым приковал его.
– Тебе ничто не мешает взять обоих под мышку и дать деру.
– Шерман, Христом Богом молю… Во имя всего святого, Шерман…
– Ты повесил Астрид Лемэй. Я обещал помочь ей, а ты насадил ее на крюк. Ты заколол вилами Мэгги – мою Мэгги. Ты собирался повесить Белинду – мою Белинду. Обожаешь любоваться смертью? Так полюбуйся же ею вблизи. – Задержавшись на пути к погрузочному люку, я оглянулся. – И если я не найду Белинду живой и здоровой, за тобой уже не вернусь.
Гудбоди взвыл, как загнанный зверь, и с содроганием посмотрел на мертвецов, ставших его тюремщиками.
Я высунулся из люка. На тротуаре, раскинув руки, лежала Труди, но мне было не до разглядывания. На другой стороне улицы ван Гельдер вел Белинду к полицейскому фургону. Подойдя, обернулся, увидел меня, кивнул и открыл дверь. Я возвратился к полуобморочному де Граафу, помог ему встать и направился к лестнице. Оттуда напоследок посмотрел на Гудбоди. Его взгляд был устремлен в никуда, лицо перекошено ужасом, из горла рвались невнятные хрипы. Так выглядит человек, заблудившийся в бесконечном кошмаре, человек, преследуемый сатанинскими исчадиями, человек, сознающий, что ему уже никогда не выбраться из этого ада.
На улицах Амстердама почти стемнело. Дождь лишь моросил, но, холодный, усугубленный порывистым ветром, он пронизывал до костей. Сквозь бреши в изорванных ветром тучах мигали первые бледные звезды. Луна еще не взошла.
Я ждал за рулем «опеля», припаркованного возле телефонной будки. Дверь будки открылась; вышел де Грааф, вытер носовым платком сочащуюся из раны на лбу кровь и сел в машину. Я вопросительно посмотрел ему в лицо.
– Через десять минут район будет полностью оцеплен. И под словом «оцеплен» я подразумеваю абсолютную невозможность бегства. – Он снова стер кровь. – Но почему вы так уверены?
– Он там. – Я завел двигатель и поехал. – Во-первых, ван Гельдер считает, что это единственное место в Амстердаме, где мы не додумаемся его искать. Во-вторых, Гудбоди не далее как нынче утром забрал на Гейлере последнюю партию героина. Конечно же, упрятанную в большую куклу. В его машине около замка кукла не обнаружена, а значит, она оставалась в церкви. Гудбоди никак не успел бы перевезти ее еще куда-нибудь. Кроме того, наверняка в церкви хранится запас наркоты, целое состояние. Ван Гельдер не такой, как Гудбоди и Труди, он играет не на щелбаны. Он ни за что не упустит огромные башли.
– Башли?
– Извините. Деньги. Возможно, миллионы долларов.
– Ван Гельдер… – Де Грааф медленно покачал головой. – Поверить не могу… Такой полицейский… С таким послужным списком…
– Приберегите сочувствие для его жертв.
