– Я знала, что ты придешь, – услышал я шепот, а затем в голосе появилась нотка прежней Белинды: – Только, похоже, ты не очень-то спешил.
– Сколько раз тебе повторять: у важных начальников бывают важные дела.
– Но разве… разве нужно было прощаться с этим…
– Я решил, что не помешает, – я ведь больше никогда его не увижу. То есть не увижу живым. – Я порылся в правом кармане. – Ван Гельдер – сам себе палач. Кто бы мог подумать?
– Не поняла.
– Это была его идея – предоставить мне полицейское такси, чтобы с легкостью отслеживать мои перемещения. У меня были наручники, я надел их на Гудбоди, а ключики-то остались. Вот они.
Я расстегнул наручники, встал и прошел в переднюю секцию кабины, где находились органы управления краном.
Луна пряталась за облаком, но ван Гельдер переоценил плотность этого облака. Жиденького небесного сияния было достаточно, чтобы я увидел инспектора футах в сорока. Точно гигантский краб, он полз по решетчатому каркасу стрелы, а ветер трепал полы его кителя и юбку куклы.
Среди немногих вещей, которые у меня не отобрали в тот день, был фонарик-карандаш. С его помощью я нашел рубильник и сдвинул рычаг вниз. На панели зажглись лампочки, и я бегло ознакомился с надписями над ними. И обнаружил, что Белинда стоит рядом.
– Что ты задумал? – Она снова перешла на шепот.
– Нужно объяснять?
– Нет! Не надо этого делать!
Вряд ли она знала, что именно я намерен сделать, но мой железный тон не оставлял места сомнениям: результат будет необратим. Я снова посмотрел на ван Гельдера, которому оставалось преодолеть лишь четверть стрелы, затем повернулся к Белинде и положил руки ей на плечи:
– Послушай меня. Неужели ты не понимаешь, что у нас нет шансов доказать вину ван Гельдера? Неужели не понимаешь, что он, возможно, погубил тысячу людей? И неужели не понимаешь, что героина у него с собой еще на тысячу?
– Но ты же можешь развернуть стрелу! Чтобы он спустился внутри оцепления!
– Ван Гельдер живым не дастся. Я это знаю, ты это знаешь, все это знают. У него автомат. Погибнут полицейские, честные парни. Сколько смертей ты готова взять на свою совесть, Белинда?
Она молча отвернулась. Я снова выглянул наружу. Ван Гельдер уже добрался до конца стрелы, и там он не терял времени: свесился, обхватил трос руками и заскользил вниз. У спешки была причина: тучи быстро редели, луна с каждой секундой светила все ярче.
Я посмотрел вниз и впервые увидел Амстердам целиком, но теперь это был игрушечный городок с тонюсенькими улицами и каналами, с крошечными домиками. Очень похоже на модели железных дорог, что перед Рождеством выставляются в витринах универмагов.
Я повернул голову. Белинда снова сидела на полу. Лицо она спрятала в ладонях, чтобы даже случайно не увидеть того, что должно было вот-вот произойти. Я опять перевел взгляд на стрелу, и в этот раз было еще легче увидеть ван Гельдера, потому что луна вышла из-за туч.
Он уже находился на полпути вниз, раскачивался под напором ветра; дуга этого живого маятника все увеличивалась.
Я взялся за штурвал и повернул его влево.
Трос пошел вверх, и ван Гельдер вместе с ним. Должно быть, инспектор оцепенел от изумления. Но в следующий миг он сообразил, что происходит, и заскользил вниз быстрее прежнего, со скоростью как минимум втрое выше скорости подъема троса.
Теперь я видел огромный крюк на конце троса, не далее чем в сорока футах от ван Гельдера. Я возвратил штурвал в исходное положение, и снова ван Гельдер замер на тросе.
Я был полон решимости выполнить задуманное, но хотелось закончить как можно скорее. Я повернул штурвал вправо, и трос понесся вниз на полной скорости. Затем я выровнял штурвал, и кабина содрогнулась при резкой остановке троса. Человек не удержался на нем, и я закрыл глаза. Открывал, надеясь не увидеть ван Гельдера, но увидел: за трос он больше не цеплялся, зато висел головой вниз, насаженный на гигантский крюк, и раскачивался по дуге в пятидесяти футах над крышами Амстердама.
Я отвернулся, подошел к Белинде, опустился на колени и отнял ее руки от лица. Она посмотрела мне в глаза. Я ожидал увидеть отвращение, но увидел лишь печаль и усталость; это было лицо испуганного, растерявшегося ребенка.
– Все кончено? – прошептала Белинда.
– Все кончено.
– А Мэгги умерла.
Я промолчал.
– Почему пришлось умереть Мэгги, а не мне?
– Белинда, я не знаю.
– Мэгги хорошо работала, да?
– Да, Мэгги работала хорошо.
– А я?
Снова я не ответил.
– Можешь не говорить, – уныло произнесла Белинда. – Надо было столкнуть ван Гельдера с лестницы на складе, или разбить его фургон, или спихнуть его в канал, или сбросить с крана, или… или… – И добавила недоумевающе: – А он даже ни разу не навел на меня оружие. Ни разу!
– Ему и не нужно было этого делать.
– Так ты знал?
– Да.
– Оперативный сотрудник, пол женский, категория первая, – с горечью проговорила она. – Первое задание в Бюро по борьбе с наркотиками…
– И последнее задание в Бюро по борьбе с наркотиками.
– Понимаю. – Она слабо улыбнулась. – Я уволена.
– Умница, – кивнул я и помог ей встать. – Вижу, ты знаешь устав Интерпола, по крайней мере в той его части, что касается тебя.
