Уж если лепить образ, то сразу, одним махом, постараться и выложиться на все сто, обозначиться, наполниться достоинством и уверенностью, в конце концов, просто блеснуть. Мысли снова свернулись и убежали в шкаф – там одно старьё, пепел прошлой жизни. Причиной грусти служили всё те же гадкие, вечно куда-то исчезающие, как любовники, деньги. Нет, они у неё, не бог весть какие, но водились (деньги, конечно, о любовниках думать с утра – просто неприлично). Тут возникала дилемма-сомнение: оставить их на «чёрный день» – мало ли что может случиться, к примеру, катаклизм, болезнь, или лучше истратить. Прямо-таки сложный гамлетовский вопрос. «Чёрный день» звучит плохо. Зачем о нем вообще думать? Лишний раз притягивать неприятности. Было бы хорошо его совсем вычеркнуть из календаря жизни, но это как получится, не всё в нашей власти.
Сама по себе грусть нахлынула не внезапно, а вела в недавнее прошлое, жила воспоминаньем, от которого никак не отделаться.
Шубу, её гордость и главный зимний гардеробный козырь, в конце изнурительно ремонта вынесли случайные мастера. Пропажа обнаружилась недавно, но подозрение, что в шкафу чего-то не хватает, потому как даже на ощупь нет обычной плотности, мучило ещё с лета. Чего именно, она никак не могла понять. Когда и кто вынес объёмную вещь – тоже не ясно. Слишком много людей прошли через квартиру. Поток. Мельтешение лиц. Мастера, в основном, милые, симпатичные люди. Некоторые – с высшим гуманитарным образованием. Когда закончил «гладить» стены Кирилл, она даже чуть всплакнула. Парень – красавец: высокий, атлет, умница. Он повязывал на лоб косынку и тотчас превращался в американского актёра с бицепсами (как же, дай бог памяти, его зовут?), но тот, актёр, без интеллекта, один мускул и повязка, а этот – просто мечта. Она так любила наблюдать за его красивыми движениями (ремонт, оказывается, тоже можно делать артистично), что вышла из берегов и заказала ему «венецианскую» штукатурку, потом какой-то писк моды с мраморным эффектом, потом ещё и ещё… Кстати, бицепсы у Кирилла тоже нехилые и ходят ходуном вживую. Так что реально существующий мужчина брал верх над кинодивом.
Излишества на стенах были хороши и новомодны. Один недостаток – слишком дороги, но как он их творил, ну просто демиург. С Кириллом они вели длинные беседы об искусстве. Так, в рамках дозволенного, соблюдая протокол. Ведь он не только хороший мастер, интеллектуал, но и примерный отец двух очаровательных девочек.
К концу ремонта интеллектуалы ушли, и её окружила пошлая, грубая мелочь. Не мужчины, а мешки с песком. Ни мысли, ни созидания.
Вор был не сведущий, никудышный. Рядом висел каракулевый полушубок, оставшийся ей в наследство от мамы. Шуба же была бросовая, дешёвая, но необычайно ей шла. Где-то она вычитала, что главное в мехе не мех, а умение его преподнести. Если женщина ходит в норковом манто скукожившись, с чувством вины и хмурым лицом, то это не истинная женщина. Свою дешёвенькую шубку она носила, строго следуя рекомендации автора, уверенно, чуть небрежно, с гордо поднятой головой.
Многие знакомые даже спрашивали, что за зверь у неё на плечах? Мех служил обманкой, не давал возможности неискушённому обывателю заметить, что в последние годы её материальное положение несколько пошатнулось, придавал облику внешнюю значительность и в некотором роде заменял ей мужа, потому что в шубе она чувствовала себя защищенной и уверенной, как при порядочном супруге ухоженная жена. Вот почему расставаться с воспоминанием о бывшем тёплом и нежном друге было особенно трудно.
Пропажа обнаружилась в один из первых холодных вечеров. Пришла приятельница и пригласила на вечернюю прогулку. На улице было слякотно и мерзко. Тогда-то она и полезла в шкаф. Шубы не было. Она поначалу подумала, что виной её вечная расхлябанность и забывчивость: куда-то закинула и вот теперь не найти, но тут вспомнила подозрительные пустоты в шкафу и, наконец, поняла, рассердилась, натянула мамин каракулевый перпердень и вышла на улицу. Полушубок чуть прикрывал бёдра, и она зябла, ёжилась, ворчала. Осенний вечер в дымке фонарей её не трогал. Он был по-своему хорош, журчал речным течением вкрадчиво и безучастно где-то внизу. Её жизнь тоже текла медленно и незаметно, вспомнить толком нечего: ни семьи, ни шубки, ни дорогого белья.
Мама всегда боялась: случится несчастный случай, почему-то обязательно на улице, заберут в больницу, разденут, а она, вот незадача, выбралась пройтись в стареньком белье. Маму волновал не сам факт болезни или небытия, смерти (тут главное событие оставалось незамеченным, отступало на второй план), а конфуз. Невозможно, неприлично показаться на людях в застиранных трусах или рваных колготках. К выбору исподнего мама всегда относилась серьёзно. Она покупала дорогое бельё даже в пожилом возрасте, за пенсионные деньги, в ущерб себе и еде, и таинственно говорила: «на случай».
Наконец, тоска по пропаже схлынула и отпустила, и она твёрдо решила купить что-то стоящее, но не сразу, а чуть попозже. Теперь, в предчувствии холодов, лёгкое раздражение вернулось.
