«Вот знакомое имя. Посмотрим. Пьер Абеляр, французский богослов, поэт, философ. Родился в 1079 году. Давненько. Так, тут слишком умно, а тут понятно. В этике перенёс акцент с поступка на намерение и критерием нравственности считал согласие с совестью. Впервые отделил, развёл по разные стороны, намерение и поступок. Интересно, интересно. Надо же – в тему», – Лара вчитывалась в текст. Сам по себе ни один поступок не является ни добрым, ни злым. Всё зависит от намерений. Язычники преследовали Христа не потому, что не любили, писалось в энциклопедической статье, а потому что свято верили в свою правоту. «Постой. Постой, Абеляр, давай подумаем. У меня были хорошие намерения: жить тихо, платить исправно. Моими благими намерениями воспользовались. Я вынуждена это сделать, хотя бы из подлого, безнравственного чувства мести. Умные люди не оставляют ценные книги чужим людям. Свои затраты я частично компенсирую самым варварским, бьющим по чужим нервам поступком. Представляю бабушку завтра у этой полки. Я не права, Абеляр? Что мне делать, подскажи. Мои благие намерения материализовались в чужих стенах. С собой никак не унести. Поступки… Что-то я разнервничалась, не совсем пойму, где намерение, а где поступок. Прости. Можно я потом додумаю? А вообще, спасибо за подсказку, Абеляр. Да здравствуют лучшие умы Франции!»
Рука взяла второй том, третий… Сумки набухли книжными кирпичами. Обокрала. Радости не было – вакуум, испуг, разочарование. Неужели это я? Не может быть.
Утром приехала хозяйка. Звонок в двери в семь утра, эффект разорвавшейся гранаты. Застать врасплох, ключи в руки и – вон. Встречать её никто не вышел, дом оказался пустым.
Теперь уже трезвонила Марта Андреевна. Лара скидывала вызов, металась по комнате. К вечеру старушка сдалась, звонки прекратились. Лара перевела дух и легла спать.
Свершилось. Две добропорядочные женщины в слепом упрямстве повисли на стрелках гигантских невидимых часов, отсчитывающих толерантное равновесие в мире живых, наделённых разумом существ, раскручивая их в противоположные стороны. Часы недоумевали, зачем понадобилось изменять их естественный ход, не выдержали и раскололись надвое. Под обломками погибли, как весенний цвет, все представления о морали. Наступило время хаоса, власти хитреца, безжалостности. Убью соседа, отравлю навечно кому-то жизнь, затаскаю по судам, потому что просто не люблю.
Дауншифтинг плевался замысловатым словом с экрана телевизора. Лара приоткрыла глаз, потрогала рукой замёрзший нос. «Дауншифтинг? Так это обо мне. Теперь я вся в природе, как в этом одеяле. Дом замело, в окно смотрит лес. Хорошо! Вот такси. Потом ещё и ещё. Странно. Почему они все тут останавливаются? Волков из леса что ли возят? Она сходила на кухню, заглянула в холодильник: что бы погрызть? Нашла, откусила, вернулась к окну и принялась рассеянно жевать. Пейзаж не изменился. Всё та же редкая частота леса далеко вглубь, до самой горы. Опять такси. Ну-ка, ну-ка. Водитель побежал в голый, насквозь просматривающийся лес, стал лицом к стволу, сосредоточился, запрыгал, струшивая капли, счастливым галопом назад, к машине. Отъехал. Лара обомлела: ничего себе дауншифтинг. Весь лес загадили. Странный всё же у меня вышел откат назад, в под завязку наполненную человеческими экскрементами природе. И снова Лара у той воды, в которую нельзя войти дважды, цепляется за одни и те же грабли, на которые ни в коем случае нельзя наступать. Можно. Ещё как можно.
Прошло время. Понемногу к Ларе возвращался спаситель-оптимизм. Она думала о дауншифтинге и зрела идеей.
Смог же когда-то кровавый и успешный римский император Диоклетиан (кто о нём с таким именем когда б вспомнил) начхать на всю римскую империю и удрать в родовое имение выращивать капусту. Ходят слухи, что когда его просили опомниться и вернуться, он гордо показывал на грядки, сердился и просил больше его не беспокоить. Основоположник модного течения знал цену покою и душевному равновесию. Стоит ли жизнь стольких бесплодных усилий ради красоты стен?
