Первую границу они преодолели за считанные часы, но на выезде из Венгрии застряли. Румыния, как и ожидалось, спала, и границу, как двери в дом, хозяева до утра закрыли на замок. Вереница машин и автобусов со всего нищего постсоветского пространства, Польши, Венгрии и Словакии образовала скорбную интернациональную очередь. Чистая траурная процессия. Неля то ли дремала, то ли бодрствовала, скорее всего, она находилась в этих состояниях одновременно. Тяжёлые от вынужденного сидения ноги упирались в сумки под креслами. Голову она положила на свёрнутую куртку, которой подпирала мутное окно. Вышло неплохо, но неудобно, не человек – дуга. С другой стороны на неё навалился сосед. Мацай свернулся ёжиком, умостил голову Неле на плечо и безмятежно спал, как в собственной обжитой кровати, похрапывая на весь автобус. Голова у него была большая и увесистая, настоящая гиря, которая, когда автобус ехал, тряслась и подпрыгивала на ухабах ему в такт. Плечо ныло, деревенело, становилось безжизненным, чужим. Она то и дело перекладывала отдельно взятую голову подальше, но Мацай упорно возвращал кубышку на прежнее место, сладко пускал пузыри и пытался перекинуть на её территорию ещё и одеревеневшие конечности. Неля подозревала, что заменяет ему матрац. Железный груз вдавливал в сидение, от чего невозможно было пошевелить ни рукой, ни ногой. К середине ночи она обессилела. Сон ушёл. Она поняла, что с этим надо что-то делать, но что? Можно его разбудить, но это тоже опасно, тогда Мацай, не приведи господи, забубнит. Спящая голова лучше, чем говорящая. Пусть отдыхает, решила Неля, но этот негодяй проснулся, весь свежий, как огурчик, сладко потянулся, посмотрел через Нелю в окно. Вдоль трассы соблазнительно мерцали огоньками выстроившиеся в ряд придорожные кафе. Он засуетился, встал в проходе, накинул курточку и вышел. Пора, дескать, оглядеться, размять засиженные в двадцатичасовом переезде молодые кости.
Неле, наконец, удалось упасть в дремоту. Разбудил её громкий, прямо в ухо, стук. За стеклом, омытым каплями случайного дождя, маячило маской хеллоуина лицо Мацая. Неля отпрянула от окна в поисках спасения. Напрасно. Хрупкое стекло не защитило. Он барабанил в него, смешно подпрыгивал, чтобы очутиться вровень с ней и заглянуть в глаза. Неля делала вид, что не понимает. Тогда он нажал на клаксон голоса: «Выходи, выходи». Рёв проник в салон. В автобусе очнулись, недовольно заворчали люди. «Нет, ехать и терпеть храп, смрад чужих мужских носков, постоянное покушение на её отдельное место, пунктирно обозначенное только подлокотником между креслами… Несправедливо, бесчеловечно, а главное, за что? Друг детства! Подумаешь? И где теперь это детство? Какой дурак его помнит!» Она поднялась и безропотно пошла к выходу.
– Мы что твой День рождения праздновать не будем? – спросил он.
– Вовчик, ты помнишь? – умилилась Неля.
– А как же. Я уже всё приготовил. Пойдём.
– Может, утра дождёмся, – неуверенно предложила она.
– Поздно. Банкет заказан. Вперёд.
– Выбирай, что будешь пить?
– Ничего.
– А есть?
– Ничего.
– Понял. Будем пить и есть всё. – И они пили и ели, пили и ели. Сначала жареного цыплёнка, потом венгерские, закрученные усами в две стороны, острые, жирные, хрустящие корочкой колбаски, потом картошку фри, маринованные огурцы отдельной горкой, кнедли в соусе с кислой капустой и свининой, пиво немецкое, барацковку… Стояла поздняя ночь, звёзды устали освещать богом и людьми забытую трассу, и только Вовчик вдохновлял пейзаж воспоминаниями.
– Помнишь, Нелька, как мы с матерью переезжали на новую квартиру. Грузчиков пригласили, мать спирт больничный выставила, они пьют, а там – вода. Я спирт давно оприходовал. Думаешь, они меня выдали? Нет. Подыграли и глазом не моргнули. А как мы с Витькой тебя на каток водили…Ну, ты и негнущаяся была, не девчонка, а палка. Едет, руки-ноги расставит, и прямо в бортик.
Из автобуса понемногу стал выползать заспанный люд, завистливо щупал глазами чужой стол, уяснял размах, изумлялся, вздрагивал, мостился по соседству, скромно цедил кофе и прислушивался к чужому разговору. Неле уже было совершенно на всё наплевать. Она подпёрла голову кулачком и уплыла в сладкую юность.
Они оторвались от ларьков на рассвете. Водитель, наконец, позвал – пора ехать. Неля повалилась на сидение и проснулась в этих Сату– или Баю-Марах, совершено разбитая и уничтоженная, но, как обычно, под бодрым присмотром друга детства. Пока она спала, он бдил, принял на себя ответственность и предъявлял погранцам паспорта, прятал их в кошелёк, подальше от недобрых глаз, поправлял под её головой куртку-подушку, укрывал своей, словом, стоял на посту как стойкий оловянный солдатик. В Румынии Неля улучила момент и от него сбежала, оказалось, что и на этот раз она поступила совершенно опрометчиво. К женщине должен быть приставлен мужчина, даже если его к ней определили насильно. Её следует прибить к мужчине гвоздями, как Спасителя к кресту, чтоб стигматами, кровью сочилась, чтоб поняла, кто в жизни настоящий хозяин и покорилась судьбе.
