На улице неприятности забывались, но только переступался порог, как смрад убивал, как капля никотина убивает метафизическую лошадь или топор Раскольникова старуху процентщицу, или неблагодарный Нерон своего учителя Сенеку, или… Распахивалась входная дверь – запах взрывной волной вырывался наружу. Лара чувствовала, что исчезает, сокращается до мизерных размеров, превращается в моль, вошь, таракана, коричневого клопа на стенке за незатейливой картинкой. От жары нечем было дышать, Лара, как пойманная рыба, хватала воздух, обалдев, высовывала голову в форточку.
Настоящая опасность пряталась не за окном, а за дверью напротив. Соседка пришла в первый же день и в знак знакомства попросила пятёрку взаймы. И закрутилось. Утром «подруга» занимала пятёрку, вечером – отдавала. Лара надеялась, что соседка, наконец, сойдёт с рельсов и долг не вернёт, тогда этот изнуряющий круговорот прекратится. Не тут-то было. Активный кредитор всегда нес в руках поднятый флаг денежного знака с лицом Богдана Хмельницкого. Гетман подмигивал, топорщил усы и пожимал плечами: «Что поделаешь, на войне, как на войне». Значит, всё сначала. Утро-вечер. Утро-вечер. Счастье покоя стоило каких-то пять невозвращённых гривен. Должна же быть у алкоголиков короткая память. Она путала карты: выдавала по две пятёрки, подсовывала двадцатку, ждала – авось, споткнётся. Вечером раздавался настойчивый звонок: «Я вчора брала у вас десятку? Повернула? Тоді ось, тримайте».
Муж соседки вкалывал от зари до зари. Бедняге приходилось несладко. Он жил двойной жизнью: днём – служил, ночью – «челночил» за ближним закарпатским бугром. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить его профессию. Они почему-то все, как на подбор, и с ними дядька Черномор, упитанные: свекольные щёки свисают к подбородку, глаза маленькие, буравчиком, большой рыхлый живот, ленивая походка, недовольное выражение лица.
В миру наш милициант выглядел растерянным и усталым. Лицо без улыбки, серое, всегда озадаченное. Ещё бы. Забот полон рот. Ни минуты покоя. В свободное время он занимался совсем не мужским, скорей, бабьим делом: возил из соседней страны макароны. По утрам под окнами останавливалась старенькая «Волга». Встречать мужа выходила во двор жена. Супруги перекидывали через плечи пузатые мешки с товаром, несли их в «гнёздышко». Мешков было так много, что казалось, весь город подсел на мучное. Это были редкие минуты их единения, служения общей цели во благо семьи. Они походили на двух навьюченных верблюдов, тупо жующих жвачку быта. Вообще-то он смахивал больше на осла, потому что практически закрывал глаза на беспробудное пьянство жены.
«Ты пьяная!» – кричал незадачливый муж, гремя пустыми кастрюлями, и через бумажную стенку беспрепятственно проникали подробности скандала. Соседка спасалась бегством в ближайшем гастрономе, там с восьми утра продавали на разлив, снимала стресс и быстро возвращалась. Тоненькие ноги в джинсах беспомощно торчали из-под широкой куртки двумя зимними обглоданными ветками, не слушались, петляли. Беспечный пышный бубон детской шапочки подпрыгивал на макушке в такт нетвёрдым шагам. Финишную прямую, слепую кишку узкого коридора с бутафорной давно перегоревшей лампочкой на проводе-удавке посередине, преодолевала по стеночке, на ощупь.
Муж в этом аду долго не задерживался, заводил мотор и уезжал. Занюхав свободу, к ней со всех сторон сползались братья-собутыльники. Разбегались перепуганными зайцами, петляли, оставляя на снегу запутанную вязь следа.
Изредка несчастная выходила из оцепенения пьяного стопора и на неё нападали приступы агрессии. Она атаковала Лару звонками в двери. Лара пряталась за баррикадами шкафов, не открывала. Соседка, не переставая трезвонить, принималась воспитывать чужих квартирантов: «Имейте совесть. Помойте коридор». Мыть в темноте заваленную картофельными очистками кишку Ларе не улыбалось. Каприз, крен затуманенного спиртным сознания. Утром коридор пугал унылостью и отбивал охоту браться за швабру, воинственный запал «подруги» тоже сходил на нет, и уже никто ни к кому не имел претензий. Инцидент, не разрешившись, перманентно переплывал в предсказуемое будущее.
Если бы бог мне дал талант писателя Генри Миллера, то я бы без преувеличений стала непревзойдённым мастером описания совковых трущоб. Мы знаем их изнутри, мы знаем, как там живут, нам и карты в руки. Все эти изъеденные тропиками раков полы, смрад, мат, вечно пьяная женщина с печалью алкоголички на лице, скука, пустота жизни, без мечты, будущего, но я не писатель Генри Миллер, у меня нет его смелости, его уверенности и мужской мощи слова. Я тихо им зачитываюсь и упиваюсь. Именно сейчас, когда пишу эти строки. А ведь он, Генри Миллер, собирался посетить бывший Союз. Трудно представить, что выдал бы мастер о бреде жизни в бесконечной дури перманентного совка.
