– Мать в истерике била посуду. И не только, – сказал он с печальной усмешкой на лице, глядя на свою работу. – Помнишь блюдо на кухне?
Парень посмотрел Татьяне в лицо, ожидая реакции. Она кивнула. Он продолжил.
– Она однажды и его разбила. Сервиз с этим блюдом им подарили на свадьбу. Дело уже шло к разводу, – сказав это, бармен вздохнул, будто переводил дух. – Она тогда, плача, объяснила мне, что их с папой брак разбился и что его уже не собрать, как и это блюдо, якобы поэтому они должны разойтись. Я, мелкий дурак, – парень усмехнулся образу из воспоминаний в стене, – подумал, что если я склею блюдо, то они с папой не разойдутся.
Татьяна слушала, пристально глядя в его меняющееся лицо, будто боялась пропустить каждую микроэмоцию, что он испытывал от своих воспоминаний. Парень почти никак не выдавал себя, только делал внезапные короткие паузы, вздыхал, а потом продолжал говорить спокойным тоном.
– Я собрал все-все осколки до единого и аккуратно их склеил обратно. Это стоило мне много крови, труда и времени, но я очень не хотел, чтобы они разводились. Ну, вот, склеил и принес им это блюдо, довольный собой, думал, спас семью, – он снова усмехнулся. – Они рассмеялись оба. И действительно, на какое-то время это помогло. Но ненадолго.
Наступила короткая пауза. Татьяна поджала губы, не зная, нужно ли ей что-то отвечать, задавать вопросы или высказать как-то иначе свою поддержку, поэтому она молчала в растерянности. А парень снова заговорил.
– Через год они развелись, продолжая в течение всего года ругаться и бить посуду. Я собирал все осколки и просто, чтобы абстрагироваться, склеивал их обратно в предметы. Сначала я старался вернуть форму, но это редко когда удавалось сделать полностью, какие-то осколки пропадали, какие-то были слишком мелкими. И я начал собирать из них что-то новое. Родители разъехались, а хобби осталось. Хоть что-то хорошее от них осталось, помимо квартиры.
Он снова выдавил мелкий смешок и начал выбирать из ящика подходящие белые стеклышки для световых лучей.
– Они умерли? – с осторожностью спросила Татьяна, не зная, как лучше сформулировать такой вопрос.
– Нет. Отец живет в другой стране, мать – в другом городе. У каждого своя жизнь.
– А что, они бросили тебя?
Девушка вылупила на него встревоженные глаза. Ей казалось такое диким и невозможным.
– Нет, конечно, – усмехнулся парень. – Они постоянно меня делили, продолжая ругаться. Я жил то тут, то там, пока не надоело. Мы когда-то все вместе жили здесь. Потом отец оставил нас, уехал сначала в Москву, потом в Финляндию. Мать повторно вышла замуж, снова развелась и в итоге тоже уехала в Москву. А я остался здесь учиться.
Татьяна только протянула: «Мм», кивая, поскольку не знала, что тут можно еще сказать.
– Предваряя твои расспросы, сразу скажу, что мы общаемся. Но сейчас я живу полностью самостоятельно.
Он снова склонил голову и начал наклеивать выбранные стеклышки. Девушка поняла, что продолжать тему бессмысленно, но и начинать новую она не умела. Она никогда не умела так легко перескакивать в разговоре с одного на другое, поэтому молча принялась повторять за ним. Через какое-то время он сам начал говорить о мозаике. Рассказывал, какие бывают техники, какие мастера ему нравятся, критиковал мозаику, что имелась на вновь построенной станции метрополитена, а старую, что делали еще в советское время, наоборот, расхваливал. Татьяна его внимательно слушала, хотя история русской школы мозаики ее мало интересовала и вряд ли когда-либо могла пригодиться.
– А что мы сейчас делаем? – спросила она. – Что там будет изображено?
– Нуу, – протянул парень, надув щеки, не поднимая головы, – думаю, должна получиться планета, поделенная на участки, как бы сектора, которые страдают от всякого, типа, ураганов. А один сектор будет нормальный, где все хорошо. Его мы как раз клеим.
Он указал на три верхние линии голубого цвета, к которым Татьяна только что присовокупила еще один осколок.
– И что это значит?
– Не знаю, – вздохнул парень. – Меня на это вдохновила одна статья по экологии, суть которой сводилась к тому, что планета все равно круглая и не получится на ней сделать так, чтобы в одном государстве был экорай, а в другом экоад. Все взаимосвязано. И только всеобщая солидарность может спасти планету. Пока пытаются лишь немногие. Все остальные живут так, будто уверены, что их это не коснется. Я не знаю, отчего это: от того, что у них ограниченный кругозор, или оттого, что просто похрен.
Он слегка поморщился на последней фразе.
– Я хотел изобразить этот ограниченный кругозор и нездоровый пофигизм. Типа, в этом секторе полная безмятежность, а во всех остальных – тотальная разруха. Но все равно разруха и до него доберется, потому что планета круглая. И мнимая безмятежность обернется кошмаром.
Татьяна посмотрела на него внимательно, приложив указательный палец к губам, и закивала. Она не разбиралась в проблемах экологии, но объяснял он доступно. С этой идеей трудно было спорить, да и не хотелось. Ей показалось удивительным, что обычного бармена терзают такие вопросы.
