Наверное, Альмон Фаргори не заслужил, чтобы его обманывали. Во всяком случае, тогда, до того, как стал лечить разбитое сердце выпивкой, криками и побоями. Он был завидным женихом; если бы не Мариэль, лёгким движением ресниц уложившая его к своим ногам просто потому, что ей хотелось жить в его доме, он без труда нашёл бы среди прадмунтских девушек ту, что была бы с ним счастлива и сделала счастливым его.
– Мама заказывала Альмону стопки книг из города и шила платья, которые не носят в деревне. Учила меня танцам. Рассказывала о придворных традициях и церемониях… не уставала повторять, что я не такая, как дети вокруг. Что в моих жилах течёт кровь древних знатных родов, что они мне не ровня. Меня неохотно выпускали из дома, даже до соседнего селения – мы всю жизнь провели в Прадмунте, разве что в Нордвуд ездили несколько раз. Мне нравилась моя жизнь, и отца я всё равно любила. Но когда мне исполнилось девять…
– …нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём ещё лучше, да к тому же теперь мы хотя бы в собственном доме сможем перекидываться спокойно.
Маленькая Таша поднимает на маму мокрые серебристые глаза. Серебристые… интересно, дар судьбы или её насмешка – каждый день видеть перед собой его маленькую копию?
Порой Мариэль хочется, чтобы Таша была менее похожей на отца…
– Мам, как ты можешь… это ведь… это же папа умер, мой папа!
…своего настоящего отца.
– Я просто пытаюсь показать тебе… светлые стороны. Случившегося не исправить, а нам придётся жить дальше. – Мариэль промокает рукавом слёзы на щеках дочери. – И мне не нравится, когда мой малыш плачет. Будешь всё время плакать, у тебя будут красные глаза, а никто не любит девочек с красными глазами.
– Меня и так не больно-то любят.
Таша сидит в кровати, сгорбившись, как сломанная марионетка, – но сейчас было бы странно делать ей замечания касательно осанки.
– Таша, тебя не должны интересовать пересуды какой-то деревенской ребятни. Ты наследница древних княжеских родов, а они…
– Ты тоже наследница древних княжеских родов. Но вышла ведь замуж за папу, который жил в деревне.
Таша говорит безжизненно, как если бы кукле подарили голос.
Вместо ответа Мариэль тихо целует её в макушку и уходит, позволяя дочери выплакаться наедине, а себе – больше не разыгрывать скорбящую вдову.
Плохой она была бы матерью, если бы сказала всю правду.
Мариэль идёт на кухню. Смотрит на спящие в сумраке яблони за окном. Подходит к полке над очагом, берётся за край, напрягает руки – и та крышкой поднимается вверх.
Достав мешочек с украшениями, Мариэль тонкими пальцами перебирает оставшиеся.
Тара Фаргори не стала препятствовать сыну в желании породниться с обесчещенной опальной аристократкой, которая для неё была просто бедной девочкой голубых кровей. А Гелберт Фаргори не стал спорить с женой – хотя бы ради приданого невесты в виде королевских украшений. Возможно, другое семейство просто отобрало бы у гостьи цепочки, но Фаргори были хорошими, порядочными людьми. В этом Мариэль тоже повезло.
