Лена Кошкина ещё маленькая и поэтому добрая. Ей сейчас девять? Она у нас, кажется, с шести. Нежная, как ушко котёнка. Жалко её: от маньяка пострадала. Хоть она о своей смерти нам ничего и не рассказывает, — стресс, наверное, память выдавил — но неудивительно, что с ней плохое случилось. Слишком ласковая и доверчивая. Ещё и красивая. Самая красивая из нас, чего уж. Лучше всего у тебя получилась из неё кукла. И золотые длинные волосы, которые ты ей приделал из парика, и лицо её тебе удалось, и тело ладное, не зря ты его сушил целый год, Леночка — жемчужина твоей коллекции.
И неудивительно, что она первая сказала: «Даша, ты проходи. Давай играть в ладошки? Можем и музыку твою включить для интереса. Покажешь свою балеринку?»
Арина, Анечка и вторая Аня заснули. Тем, кто помладше, тяжело в квартире. Меланхолия одолела. На улице царствует такое золото, будто Мидас бродил по округе и трогал ладони листьев, такое прощальное грустное солнце, что хочется читать Боратынского про селян и скирды, и в одиночку, шаркая требующими каши ботинками, передвигаться далёкими дорожками, что скучают по дворникам. Тяжело в такое время сидеть взаперти, чихать от домашней пыли. Анечка, просыпайся, а почему бы завтра ночью после встречи с Юлей не сходить погулять?
— Правда? Погулять? А можно?
— Но тогда придётся не спать до трёх ночи, чтобы нашу прогулочную пару не рассекретили.
— А это что, новенькая? Что у неё за ящик вместо головы?
— Это последний писк моды. Тебе тоже не нравится?
— Почему же… Очень красивый ящик. Она им разговаривает?
— А ты подойди и познакомься, — сама увидишь, какая она болтушка.
— Привет, я Аня. А тебя как зовут? Кто выигрывает?
— Привет. Даша. Я слишком долго в земле спала, пока ещё не приноровлюсь никак к новым конечностям…
— Это дело времени, ты не переживай. А я ночью завтра гулять пойду.
— Везёт! А нас он с собой никогда не берёт.
— Потому что это очень опасно. Там ходит царь Мидас и рассекречивает…
— Софа у нас самая умная — оправдание своему имени. Целыми днями сидит с книжками, никто ей не нужен. Даже вытащила плохой русско-английский словарь из-под шкафа и уткнулась в него. Софа, что там читать, в этой дряни? Шкаф качается, верни на место. Давай, я тебе выдам нормальную книжку! Дюма мы с тобой уже перечитали? И Макаренко? И Пушкина? Ну что тебе предложить ещё… Может быть, Гомера, раз ты всё грызёшь, как книжный бобёр? Вот достойная смена растёт! Хоть кто-то с мозгами. А то понавыкапывал на свою беду: одни рюшки и платья на уме и никакой деликатности по отношению к модным чужим головам. Лариса и Антонина, а вы что как неродные? Вы тут самые старшие после Кати, а ведёте себя как маленькие. Ну-ка, отставить замкнутое кучкование у батареи, у нас новобранец! Надо её окатить тёплой волной общего внимания. Вы что, себя не помните, когда я вас только привёл, какие вы были одинокие и напуганные, как вам страшно было в промозглую жизнь возвращаться? Посмотрите на неё! Она — это вы, а вы — это она. Все мы друг другу семья. Нет больше никого у нас, бросьте выкаблучиваться и обнимитесь.
Пересдачу назначили на ноябрь.
У бортов уходящего лета волновалась прогретая в тёплом воздухе городская жизнь. Двигались стайками косяки машин, приоткрывали створки устрицы маленьких лавок, плыли в вечерней темноте золотые губки окон. Скоро должны были подняться красные паруса из кленовых листьев на мачтах деревьев. Накатывали высокими волнами холодные дни.
Первые два занятия я прогуляла. Позвонила Продруиду и сказала, что уезжаю. Мы с Андреем тогда залегли на дно. Его отпустили на неделю, чтобы он отлежался после драки в клубе. Я тоже взяла выходную неделю в салоне. Мы смотрели кино, трахались (вряд ли это можно было назвать «занятиями любовью»; процесс отдавал животной механичностью), лечили его ушибы, отгадывали кроссворды (в основном он отгадывал, а я делала вид, что пытаюсь думать), ходили гулять и ради веселья иногда следили за прохожими.
В первый день на мосту мне показалось, что нам открывается целый океан, полный тепла, нежного волнения и солнца. Но скоро стало понятно, что мы угодили в тёмный омут и погружаемся в него всё глубже и глубже — это пространство невозможно было согреть или обжить, но и выбраться из него было невозможно, потому что оно окутывало каменной тяжестью и спокойствием. Я получала неясное удовольствие от вмешательства в мою жизнь. Будто осьминог обвил всю её крепкими щупальцами. И я не могла сопротивляться: мне это нравилось.
Он поправлял за мной кружки на полке — все ручки должны смотреть в одну сторону, будто курсанты на параде. Каждое воскресенье, в полночь, он полировал сантехнику, прочищал трубы в ванной и торжественно, за краешек, как дохлую крысу, нёс мои волосы, извлечённые из трубопровода, в мусорное ведро.
После той ночи, когда я осталась у него в первый раз, он сказал: «Я не хочу, чтобы ты уезжала». И я больше не уезжала.