Мы прикатили к Вовке и застали его в диком запое с друганами. На полу валялись опорожнённые чекушки, дым столбом, под раковиной воняло, будто там спрятали протухшего слона. Один из собутыльников спал на моей кровати, прямо на моём постельном белье.
— О, Юлька прискакала, — сказал сосед, который часто у нас ошивался.
Андрей встал в проёме кухонной двери (наверное, специально, чтобы закрыть собой вход в коридор):
— Собирайся.
Я вытащила из шкафа чемодан и большую спортивную сумку и стала без особого разбора кидать туда всё, что попадалось под руку.
— Чё, — послышалось с кухни, — опять насосала на квартиру? — это был Вовкин голос.
Я услышала звук удара и бросилась в коридор. Андрей успел стукнуть отчима лбом о столешницу, подтащить к раковине и открыть кран над его головой. Тот нечленораздельно шипел.
— Поговори у меня ещё, — Андрей толкнул его обратно в угол на табуретку.
Вовка заткнулся и закурил. Вода стекала с него на пол. Казалось, было слышно, как приземлялись капли. Сосед налил ещё стопку как ни в чём не бывало.
Я выволокла вещи в коридор. Андрей взял чемодан и сумку. Я — аквариум с Лунатиком. Когда за нами захлопнулась дверь, я решила, что больше никогда туда не вернусь. А если вернусь, то убью их всех.
В белой гостиной Андрей выделил мне две полки в шкафу.
Близость между нами была как будто через бетонную стену, которую я старалась пробить всеми способами. Иногда верила, что получается. А иногда, когда ночью, двигаясь во мне, он полировал меня холодным взглядом естествоиспытателя, я понимала, что он не умеет чувствовать. Но он не обижал меня, не мучил специально, как Юра, не заставлял мыть полы или ходить на дурацкие вечеринки. Вообще он ничего не заставлял меня делать. Он сам готовил, разрешал мне разве что помогать по мелочи — и даже это давалось ему со скрипом: я видела, как он с трудом переживал из-за порезанной неровными кубиками морковки или лишней щепотки соли в салате. Он не ругался, просто смотрел на меня, как на сломанную мясорубку, в которой, к его прискорбию, включался не тот режим. Это была не агрессия, а какая-то тоска по прежнему быту, где его дела были нашинкованы идеальными кубиками. Скорее всего, он бы хотел, чтобы я вообще ничего не делала — пырилась весь день в окно, или валялась в кровати, или смотрела телек. А лучше всего — стояла бы в углу, как сундук с сокровищами, который бы радовал его своим видом. А он бы с удовольствием протирал каждую бусинку влажной тряпочкой, разглядывал драгоценные камни несколько минут или часов в день, а остальное время занимался работой.
После первой недели, когда порядок нашей совместной жизни устаканился, я позвонила Продруиду. Он взял трубку, но говорил странно. Почти бессвязно. Про то, что ему нужно приглядывать за отрядом девочек (я тогда решила, что он работает в каком-то лагере), про то, что они плохо себя ведут и у него нет времени, ещё он сам заболел, упомянул про сгоревшую кашу, и жар, и что работа по составлению книги застопорилась, и что он сейчас не может, потому что какую-то краску кто-то размазал по столу… и звонок прервался.
Позвонила в конце недели. Речь его стала ещё более отстранённой. Он пытался отвертеться. Но до экзамена оставалось всего две недели. Я уговорила его провести последнее тестовое занятие. Он не соглашался, но я завела трель про то, как нужна его помощь и какой он потрясающий учитель.
На встречу в библиотеку Н.И. пришёл в ужасном состоянии. От него пахло, как будто он не мылся все две недели, что мы не виделись. Одежда была мятая, ещё хуже обычного. Он похудел и смотрел медвежьими круглыми безумными глазами, оброс щетиной с прожилками седины, под глазами — круги. Я поняла, что он действительно болен. Его мысли беспорядочно рикошетили то от одной темы, то от другой, речь тянулась, как витки колючей проволоки, — длинно, резко, широкими петлями.
Но как бы он ни выглядел, я была рада его видеть. Да, он был жалкий, странный, но он хорошо ко мне относился. Почти сразу перестал брать деньги. Никогда не прикасался ко мне, не смотрел на меня животным взглядом. У него ничего не было, кроме знаний, и он отдавал их мне как самое дорогое.
Оказалось, что Н.И. составил для меня очень странную контрольную. Последняя тема в учебнике была: «В магазине». До этого: «В путешествии». Но все вопросы, все предложения, которые надо было перевести, касались детей: «Girls play every day», «Girls were playing yesterday», «Girls will go for a walk».
Я спросила:
— Николай Иваныч, у вас новая работа?
— Нет.
— По телефону вы говорили про какой-то лагерь…
— А… это. Это мои девочки, — он улыбнулся, как ребёнок, который хотел поделиться коллекцией каштанов.
— В смысле… родственницы?
В этот момент мне показалось, что у него как-то взгляд прояснился.
— …Да, живут у меня.
— А, — я сочувственно улыбнулась. — Что-то они вас совсем измучили. Вам надо беречь себя.
— Переводи, — он смущённо ткнул пальцем в листок с рукописными вопросами.