В первом магазине я выбирала сама. Кофточки, джинсы, юбки, платья… Он всё отвергал: это вычурно, на том дурацкие рюшки, а это бесформенное. Я спросила, что нравится ему. И он охотно помог мне. Он выбрал дорогие, сексуальные вещи. В такой одежде было неудобно: она сковывала движения, была официальной. Но выглядела я так, как будто всю жизнь ходила в частную школу, утро встречала бокалом шампанского, а каникулы проводила на Мальдивах. Как будто я была не собой, а взрослой, дорогой женщиной. Я так и подумала о себе, глядя в зеркало: «дорогая женщина».
– Хорошо, – радовался он каждый раз, когда я надевала что-то новое и сдвигала шторку кабинки. – На тебе всё сидит идеально.
Одно платье ему особенно понравилось: длинное, зелёное. Когда я его надела, он зашёл в примерочную, задвинул шторку и поцеловал меня. Потом обнял сзади, так что мы оба оказались лицом к зеркалу, и прошептал мне на ухо:
– Очень красиво.
В обувном он принёс мне несколько пар туфель и сапог. Я примерила. Они были эффектные, но тоже неудобные.
– Слишком высокие каблуки. Я на таких ходить не умею…
Он засмеялся:
– Ты привыкнешь.
Из магазина я вышла в новых высоких кожаных сапогах. Мои любимые тёплые кроссовки с розовыми шнурками мы оставили в примерочной. Больше они мне не подходили.
Когда я вернулась домой и выстроила на диване боевой ряд пакетов, отчим не особенно удивился.
– Хахаля нашла? – присвистнул он.
Новый год Юра, конечно, отмечал с семьёй. Но всё равно это был настоящий праздник.
Перед тем как уйти квасить к соседу, отчим притащил откуда-то разлапистые еловые ветки, от которых по комнате разлетелся тягучий лесной запах. Вся квартира была в моём распоряжении. И ранним вечером я в одиночестве слушала рождественские песни и клеила бумажные гирлянды: полоска – колечко – соединить. Мы так делали с мамой в детстве. А потом мерила обновки.
Как ни странно, мне не было грустно. Я как будто сразу смирилась с тем, что всегда буду стоять на краешке его жизни, но этого было достаточно. Потому что это как будто стоять на краю радуги.
Так началась самая прекрасная моя зима.
Декабрь был серым и сонным. Ворочался на земле, еле дышал, раздавленный колёсами машин, – бесформенный и прозрачный, как целлофановый пакет, что ветер гонит по земле. Не только декабрь. Всё, что было до нашей встречи. Всё, что было раньше, теперь казалось мне бесформенным.
А после Нового года началось настоящее. Нападал пушистый снег, который алмазно сверкал в морозные дни, когда мы ездили за город. Коньки оставляли толстые полосы на катке, где смешивалась музыка, возгласы детей и весёлый треск разрезаемого льда. У пригородных кафе к дверям жались кошки, за окнами перескакивали по веткам снегири, с грохотом проезжали фуры. Мы часами разговаривали обо всём на свете: о книгах, которые я ещё не читала, но мне обязательно надо, о Лунатике, о том, как мы оба любим, когда расцветает верба, о его работе, о том, что всё в мире взаимосвязано, о моём будущем и о его семье, которая стала чуждой, от которой осталась только внешняя оболочка, без внутреннего наполнения, о его детях, которые были ему дороги, но отдалялись всё больше и больше. И о том, как он был потерян до нашей встречи, как мало радости было у него, как его мучили бессонница и депрессия и как всё изменилось теперь. В конце зимы он привёз меня «в гости».
– Твоя квартира? – спросила я.
– Твоя.
– Как моя?
Одежда, кафе – это я могла переварить. Но квартира…
– Снял для тебя. Хватит мучиться с отчимом-алкоголиком.
Когда моё сердце бухнулось в ноги от радости, он провёл двумя пальцами по пряди моих волос и добавил:
– К тому же он курит. Не хочу, чтобы ты пахла этой дрянью.
Я понимала, к чему всё идёт, и была благодарна, что он не спешил.
Квартира была двухкомнатная, в спальном районе. Со свежим ремонтом, оборудованной кухней, простой, но практичной мебелью. С жёлтым диваном и телевизором в гостиной. С двуспальной кроватью в отдельной комнате. С тяжёлыми занавесками, которыми можно было загораживаться от света выходного дня. Всё было неброским, но удобным, как он любил.
Мы распаковали продукты, которые привезли с собой, и вместе приготовили ужин. Открыли бутылку вина. С тех пор мы всегда что-нибудь пили при встрече, даже на завтрак. Алкоголь, который я раньше на дух не переносила, стал частью моей жизни.
В тот вечер он всё говорил, говорил. О том, что никак не может взяться за докторскую диссертацию и никогда, наверное, её не напишет. О том, какой удивительный был сегодня день. И потом у него в глазах заблестели слёзы.
– Как же хорошо сейчас, – сказал он. – Я всегда буду помнить о том, как было хорошо.
У меня в душе будто ландышевая поляна зацвела. Ради этого чувства можно горы свернуть. Или спрыгнуть со скалы.