Он часто говорил о настоящем в прошлом: «как было хорошо». Как будто знал, что всё закончится. Повторял, что слишком стар для меня, что скоро я его брошу. Меня пугало это и радовало одновременно. Я была для него божеством, обретшим плоть и кровь, которое он всё выше и выше поднимал на пьедестал. Я ещё не знала, что это делается только затем, чтобы с грохотом низвергнуть придуманный образ и смешать его с мусором.
Но тогда внутреннее облако белой нежности разбухало внутри меня так, что невозможно было его сдержать.
Он спросил:
– Что случилось?
И я долго-долго не решалась озвучить необъяснимую полноту своего светлого чувства. Но в конце концов собралась с духом:
– Я люблю тебя.
Он обнял меня и отнёс в постель:
– Девочка моя, и я тебя люблю. Но ты и так знаешь.
Кажется, это была точка, в которой переключатель щёлкнул и наступила темнота. Хотя мне казалось, что зажёгся свет.
Это были счастливые недели с задёрнутыми шторами. Мы заказывали пиццу и съедали её в постели, смотрели романтические фильмы и долго лежали, обнявшись, в молчании, отгороженные от прошлого и будущего. Мир сжался до размера съёмной квартиры, в которой царствовали нега и безразличие ко всему вовне.
Я кое-как закрыла сессию, хотя думать ни о каких учебниках и конспектах не могла. Мысли разлетались как мошкара. Начались занятия, но я редко попадала на пары, потому что всё, кроме нашего томительного безделья, перестало иметь значение.
Юра не оставался на ночь – такова была договорённость с женой. Но у нас были утра и вечера. Он заезжал рано, на рассвете, чтобы провести со мной несколько часов. Привозил хризантемы и бутылку вина.
Он открывал меня, как мореплаватель неизведанные земли, с уважением и мудростью. Я привыкала к ощущению, когда тело перестаёт быть только твоим, когда ты передаёшь его во владение другому человеку. И даже ночью, переполненная неутихающей жаждой, я выныривала из сна в томительное ожидание. Тогда темнота словно гудела вокруг моей кожи, тени с осуждением, как охранники в тюрьме, ходили по стенам. Не было мира, кроме него. Мир был он.
Однажды он читал мне книгу, «Крейцерову сонату». Это были часы чистого восторга. Быть рядом, слушать его голос. Он считал, что это лучшее произведение Толстого и никто никогда не сможет так написать двойственную природу женщины.
Каждую неделю он оставлял на подоконнике деньги. Больше я не чувствовала себя замарашкой, которой нечем было заплатить за самое необходимое. Я ездила в салон красоты делать маникюр, ходила в дорогие магазины покупать жаккардовые простыни и новые туфли, которые некуда было носить, часами бродила по продуктовым, чтобы выбрать свежие фрукты или особенный сыр.
Всё моё время было временем ожидания. Он подолгу не отвечал на сообщения, потому что был слишком занят на работе. Я никогда не была уверена, приедет он или нет. Его планы часто менялись из-за жены и детей, из-за большого количества дел. Он вечно торопился.
Ему не нравилось видеть меня в домашнем. Поэтому к вечеру я наряжалась в подаренные им вещи. Ему нравилась изысканная еда, а мне всё равно нечем было заняться, пока я ждала его, поэтому я училась готовить. Когда мы ужинали вместе, я ставила ноги на краешек его стула. Он накрывал их рукой, и между нами словно бы натягивалась ниточка электричества. И это было то самое… лучшее время, за которым следовала близость. Иногда он в последний момент отменял встречу, тогда я, не вылезая из дорогой одежды, ела одна у телевизора и рано ложилась спать, чтобы поскорее наступил новый день, в котором будет он. Когда он не мог выбраться ко мне подолгу и я начинала злиться, он чувствовал себя виноватым и вдруг появлялся, встревоженный и напористый, с подарками и извинениями.
Как-то мне написала Оля, спросила, куда я пропала. И вдруг я поняла, что у меня никогда не было своего угла, не было возможности позвать гостей. И не было столько счастья. Оно оглушительно обрушилось на меня, как воды Ниагары. И мне захотелось им поделиться.
Я пригласила Олю в гости. Она приехала после учёбы, ранним вечером. Мы пили шампанское из красивых бокалов, с дольками манго и смеялись. Я рассказывала о том, как влюбилась и как чуть ли не ходила по воздуху от радости. Без подробностей, конечно. Только сказала, что мужчина старше. А она болтала о новых предметах, о романах на курсе и о том, как они всей группой курили траву прямо в аудитории. Потом она уехала.
Я не успела приготовить ужин.
Когда Юра заметил, что в раковине стоят два бокала, он рассердился:
– Кто у тебя был?
– Подружка из универа.
– Ты же говорила, что у тебя нет подружек…
Это было первое его перевоплощение. Будто другой человек стоял передо мной – фигура, вырезанная из гранита. Он стал подозрительным и холодным.
– Ну… однокурсница.
– Так подружка или однокурсница? Ты уж определись.
То, что он говорил, было не так страшно, как то, как он говорил. Его тон был ледяным.
– Ты чего? – я попыталась подойти к нему и обнять, но он отшатнулся, как будто я болела проказой.