В этот момент я была как целая вражеская армия, подошедшая к границам его государства. Нарушила все негласные правила наших отношений, появившись в его приёмной. Это была война. Странная, уродливая борьба за власть. И он понял это. Он не кричал, не отстаивал границы. Просто запер дверь и расстегнул мне юбку. То, что секретарша всё слышала, даже добавляло остроты.
Потом я присела на краешек стола, чтобы поправить чулки. Тогда я по привычке положила ноги к нему на стул. И он накрыл их ладонью.
Это были минуты полного понимания нашего общего падения и внутренней тишины.
Учёба окончательно перестала меня интересовать. Я ходила на лекции и в спортзал, чтобы просто куда-то ходить. У меня появилось много знакомых, с которыми я проводила время и которым, в основном, не было дела до меня, как и мне до них. Но сессию я закрыла без особой подготовки. Что бы я ни отвечала, мне ставили тройку и отпускали. Сложно было сказать: это Юра постарался или мне просто везло.
Прошло несколько месяцев в режиме окопной войны. С перестрелками эсэмэсками и взрывами во время редких свиданий. Он уезжал с семьёй отдыхать. Я шаталась по городу с новыми друзьями. Пили, парни отпускали глупые шутки, девчонки обсуждали, кто с кем мутит. Смотря в зеркало, я не могла узнать себя в отражении. Как за полгода из серой мышки я превратилась в этого монстра?
К осени он стал пропадать, опять заговорил о бессилии, нехватке времени и депрессии. Опять перестал отвечать на звонки. Только теперь прибавились ещё финансовые трудности. Надо было оплачивать учёбу сына, не поступившего на бюджет. Однажды я не обнаружила денег на подоконнике. Но он продолжал платить за квартиру.
Я начала искать работу. В салон, в котором я ещё в школе работала промоутером, требовался администратор. Почти все мастера меня знали (я там часто бывала последние месяцы). А в том, как привлекать внимание, я теперь разбиралась лучше всего. Меня сразу же взяли.
Ничто не привязывает сильнее, чем попытки вернуть, тревога и долгие часы самокопания: что со мной не так?
Я испробовала всё. Но он опять отдалялся. И тогда я начала провоцировать его. Писала, что иду гулять «с другом» или на большую вечеринку, где со мной может произойти всё что угодно. Вначале он ревновал, устраивал разборки, разбил несколько моих телефонов. Но внимание его возвращалось ненадолго. Потом он устал и от этого.
«Вперёд и с песней», – как-то ответил он на сообщение, в котором я в шутливой форме рассказывала, что однокурсник настойчиво зовёт меня в гости.
Он понял, что я блефую.
Признать блеф – означало проиграть.
Оставалось открыть карты и пойти ва-банк.
В гостях я пила коньяк.
«Ты точно не хочешь меня забрать?» – написала я Юре.
Он не ответил.
И мне стало всё равно.
Этот парень не был влюблён. Но он хотел меня. И вечернего проблеска его желания было достаточно. Это возвращало хотя бы крупицу прежнего чувства нужности, утратив которое, я провалилась на самое дно. Когда он спал, я сфоткала его и отправила Юре. Наверное, хотела отомстить. Хотела показать, до чего он довёл меня. Хотела вызвать ревность.
Когда я вернулась домой, мои вещи были собраны. Он ждал меня.
– Ключи, – безжалостно сказал он, протянув руку.
Я всё поняла. Это был конец.
Трясущимися руками я достала из сумочки ключи.
– Я дал тебе всё, вытащил из грязи, и что ты сделала? Я думал, ты не такая, как все.
Я почувствовала себя самой последней тварью на Земле. Мне хотелось кричать, что это он довёл меня, что он сам меня к этому подтолкнул, но он был непроницаем. Мои слова отскакивали от него, как теннисные мячики.
– Я отвезу тебя.
Он ждал, пока я стащу вещи в машину. Там была одежда и ноутбук, который он подарил мне на день рожденья. Больше мне ничего не принадлежало в этой квартире. Всю дорогу молчали.
Высадив меня на Патриотов, почти выбросив сумки из багажника на дорогу, он сказал сквозь зубы:
– Лживая тварь.
И уехал.
Вовка даже рад был моему неожиданному возвращению: он соскучился. И я была рада ему. У меня никого не осталось. А он, потерянный, слабый, отвратительный человек, был рядом. Единственный, кто ни разу меня не бросил. Мама ушла. Юра ушёл. А Вовка был на месте.
– Вот козёл… – констатировал он, когда я втащила сумки в провонявшую сигаретами однушку.
Я легла на кровать и в голос зарыдала. Он сел рядом, стал гладить меня по плечу неловкими, неуверенными движениями:
– Ну ты чего?.. Этот бросил, другой будет. Ты вон теперь какая девка! Видная.
Не знаю, сколько дней я так пролежала. Время слиплось, как разогретые бруски пластилина – в один ком. Я представляла себя деревом, которое спилили и потом ещё разрубили пополам. Не за что было держаться. Мне звонили с работы, но я не находила в себе сил ответить. Писали знакомые, но меня это не интересовало. Я просто лежала и перебирала мысли: как я всё испортила, как же было хорошо и как мы это упустили, как я люблю его и как он больше никогда не подпустит меня к себе.
Потом Вовке надоело наблюдать моё затяжное лежание. Он перестал носиться со мной как с писаной торбой.