Кукушка полностью

Она с удивлением обнаружила, что ждет их сессии. Общение с Конни, хоть и тревожило, оказалось неожиданно бодрящим. Потому ли, что Конни не лжет? Все мы, остальные, отпетые лгуны. С Конни Эмма чувствовала, что идет по прямой линии в кривом мире. И теперь не могла свернуть, слишком далеко зашла. Сейчас, например, она ясно ощутила, что скучает по ее хриплым беспощадным комментариям.

«Двигайтесь прямо восемьсот семьдесят пять ярдов».

Утром она поссорилась с Саем. Сама напросилась на скандал. Он заявил, что она помешалась «на этой психопатке». Ее страшно оскорбили: а) его бульварные выражения; б) навешивание ярлыка. Он все сильнее проявлял пассивную агрессию и, когда она указала на это, обозвал ее лицемеркой. «Все на чем-то помешаны», – услышала она свой голос. Но так ли это? Или она вправду помешалась? Ей всегда было свойственно чрезмерно увлекаться: от Энид Мэри Блайтон до «Сьюзи энд зе Бэншиз»[6] и серийных убийц. Сай, очевидно, не понимает, что только так она и может работать: ей нужно забраться этой женщине в голову, так сказать, сунуть ноги в ее туфли. (Конни в самом деле надевала ее обувь, когда она отключилась на кровати?)

«На кольцевой развязке выберите третий поворот на Патни-Бридж-роуд».

Переехала мост. Прекрасный вид. Вода стояла высоко, светило солнце, стремительно неслись по небу облака. Конни нашли где-то здесь, голой. Эмма свернула направо и, выбрав место, съехала на обочину. Вылезла, не потрудившись захватить жакет. Сильный теплый ветер приятно ласкал кожу. Она вдыхала полной грудью, спускаясь к воде подальше от моста. С речной сыростью и ароматом осенних листьев смешивался слабый запах печных труб. Между затонувшими ветвями деревьев разрезали воду утки. Мимо проплывал всевозможный мусор, и невольно приходила уверенность в том, что рано или поздно все будет унесено течением. Эмма думала о Конни, стоящей у реки в чем мать родила, безумной и окровавленной. В отчете говорилось, что та сопротивлялась полиции и, чтобы водворить ее в лечебницу, пришлось применить электрошокер и сделать седативный укол.

Эмма посторонилась, пропуская велосипедную процессию. Замелькала лайкра, в нос ударил запах мужского пота. Раздражало, что они так обнаглели, будто весь мир принадлежит им. Почему никто больше не звонит в звонок? Этот предмет недостаточно аэродинамичен или просто Эмма постарела? Она следила поверх голов за огромным, почти с дерево, бревном на середине реки.

– Эмма, ты?!

Посмотрела вправо. Один из велосипедистов затормозил и оглянулся.

– Эмма Дейвис!

В черно-желтом велосипедном костюме он походил на осу с тонкой талией.

– Да…

Было что-то невероятно знакомое в его улыбке. Он снял шлем. О господи. Даги…

– Даги?

– Он самый!

– Даги Томпсон? Боже!

Она залилась краской – ничего не могла поделать. Когда-то в школе она по уши в него втюрилась и была сокрушена этим чувством, точно ее, как кусок пресного теста, раскатали скалкой. Впрочем, многие не могли остаться равнодушными к его спокойной уверенности в себе и чувству собственного «я».

– Вот это да… – промямлила Эмма, снова превращаясь в семнадцатилетнюю дурочку.

Даги не просто был самым крутым парнем в школе, но и самым способным. Хотя и лодырем.

– Так я и знал! – воскликнул он, перекидывая длинную ногу через раму и беря в руки велосипед, словно пакет чипсов. Подошел. – Гляжу и думаю: да я же эту девчонку знаю…

Девчонку. Он стал замечать Эмму за год до окончания школы. Встречался тогда с Деборой Дженкинс – гулял только с крутыми, не готами вроде Эммы или Салли Пи, – и ходили слухи, что Дебора от него залетела. Эмма хорошо помнила день, когда математик прицепился к Даги за невыполненное задание, и она под столом протянула ему свою тетрадь. После этого они стали общаться, и Дебора Дженкинс сделала ее своей посыльной. Эмма взялась за дело с энтузиазмом. Настолько, что они с Даги увлекались разговором и забывали передавать записки Деборе. Когда та начала потихоньку ее выживать, Эмма впервые осознала силу собственной привлекательности.

– Отлично выглядишь! – произнес он.

Имея в виду «раньше ты была толстой». «Щенячьи-толстой», говорила ее мать, указав на это обстоятельство как раз в тот день, когда Эмма впервые с удовольствием посмотрела в зеркало.

– …В смысле, мне нравился образ гота и вообще…

Любой персональный комментарий заставлял краснеть – больше не спрячешься за белым готическим макияжем, – и Эмма ощутила, как вторая волна крови обежала ее тело и остановилась в груди. Она ничего не могла поделать: румянец то и дело выдавал ее, открывая миру тайные чувства.

– Как ты? Живешь тут рядом? – спросил Даги.

– Спасибо, хорошо. Нет… А ты?

– Ага, здесь недалеко. В Баттерси. Ты врач? Психиатр?

– Да…

Ее вновь захлестнули противоречивые страсти юности: ранимость под маской самоуверенности, компании, смущение, тяжелый груз будущего, до краев наполненного возможностями.

– Мы с Салли всегда считали, что ты станешь премьер-министром!

Она рассмеялась. Неужели правда?