– Но я не удивляюсь, что ты решила залезть в голову; ты всегда была любопытная. И добрая.
В груди у нее снова стало горячо.
– А ты? – спросила Эмма. – Чем занимаешься?
Она отключилась после словосочетания «информационные технологии».
– Слыхала про Салли? – спросил он, улыбаясь.
– Нет, я уже давно ни с кем…
– Только что выиграла в лотерею сто пятьдесят кусков!
– Серьезно?!
Невероятно. Он смеялся, они оба смеялись. Даги всегда так на нее действовал, расслабляя и одновременно предельно тонизируя. Подвинулся ближе, пропуская следующую вереницу велосипедистов.
– Правда-правда! Наша Салли! – Покачал головой. – Устраивает на день рождения грандиозную вечеринку. Она меня придушит, если скажу, что видел тебя и не позвал. Приходи обязательно!
– Конечно! День рождения… восьмого ноября? – Гладкой загорелой рукой он доставал телефон из карманчика на рукаве. – Дай свой номер, доктор Дейвис.
– Робинсон, – поправила она и тут же пожалела, что привнесла в разговор кого-то чужого; мужьям здесь не место.
Несправедливо, что мужчина сохраняет загадку, а на женщину обязательно ставят клеймо. Эмма смотрела, как он под ее диктовку забивает номер в телефон, замечала и одновременно вспоминала свободу его движений, грацию пальцев. Однажды, к ее великому удовольствию, их ошибочно приняли за пару. Интересно, помнит ли он ту вечеринку у Джейми Сторма, когда они всю дорогу проговорили на диване, касаясь друг друга ногами? Она так и не поняла, заметил он или нет.
Ну что она за дура, конечно, не помнит! Тридцать лет прошло.
– Да, ты замужем, я слышал. Дети?
Эмма смотрела ему в глаза. Мысли остановились. Румянец растаял.
– Да, – услышала она собственный голос. – А у тебя?
– Ага, двое мальчишек. У тебя кто?
Она помедлила.
– Девочка. Одна девочка. Эбигейл.
На секунду захотелось быть как все.
– Чудесное имя, – похвалил Даги.
Она кивнула. Да, чудесное.
– Сколько ей?
Эмма как будто наблюдала разговор со стороны, с летящего по небу облака.
– Девять.
Потом долго неподвижно сидела в машине, невидящими глазами глядя на руль. Цифры не складывались.
Эмма вышла из грез, только когда парковщик постучал по стеклу. Завела мотор и вздрогнула от бодрого австралийского голоса, не подвластного горю и лжи.
«Выбор нового маршрута».
Да, подумала она, новый маршрут. Посмотрела на телефон, заметив, что батарея вот-вот сядет. Одиннадцать часов. На сообщения так и не ответили. Надо на минутку заехать.
Эмма припарковалась на Эллисон-роуд как можно ближе к дому номер пять. Когда-то она мечтала жить в таком районе, где светловолосые женщины гуляют с колясками, дети, не пристегивая, бросают велосипеды возле выкрашенных в яркие цвета незапертых дверей, в горшках на окнах цветут цветы, мусорные баки, благоухая лавандой, прячутся между оливковыми деревьями в разукрашенных собачьих будках, соседи забегают друг к другу, чтобы договориться о совместном ужине, а почтальон свистит и оставляет посылки у соседей, если адресата нет дома. На такой улице не может случиться ничего дурного.
Эмма разглядывала улицу в боковое зеркало: из внедорожника вылезали мальчишки в перепачканной футбольной форме. Из-за угла, рассекая воздух, выехали на скейтбордах две девочки в пышных тюлевых юбках, за ними показалась женщина с творчески растрепанными волосами, которую тянул на поводке нелиняющий пудель, а за нею – маленький мальчик с мячиком. Эмма проводила их взглядом. Она всегда хотела быть частью большой шумной семьи, как у Сая. Во многом ее привлекли именно его родные: беготня, возня, подколки и непринужденная, легкая любовь. Получить любовь собственной матери можно было, только выполнив определенные условия: вести себя так, чтобы мать чувствовала себя хорошо, быть умной (как она), худой (как она). Бо́льшую часть времени они проводили вдвоем. Только повзрослев, уже в университете, Эмма наткнулась на описание нарциссизма и начала хоть сколько-то понимать поведение матери. Когда у Эммы не получилось забеременеть, та постоянно напоминала ей, как легко забеременела сама, дистанцируясь от женских неудач дочери. Вышло так, что годы приема всевозможных контрацептивов, включая посткоитальные, были ни к чему, потому что организм Эммы («широкий, идеальный для родов таз», «пышная материнская грудь») беременеть не собирался. И какая радость, какое пронзительное счастье для нее и Сая, когда второе ЭКО сработало!
Оттого удар оказался еще больнее.
