– Вы правы, – признал он. – Ваши предположения верны. Но лишь отчасти! Отчасти… Это случилось пять лет назад. Я действительно был серьёзно болен. Можно сказать, я умирал. Ничего не могло мне помочь или облегчить страдания. И вот однажды… Я лежал и не вставал уже неделю, речь уже шла о соборовании и последнем причастии. И тем вечером в ворота обители постучали.
– Это был травник, – подытожил Себастьян.
– Да, – подтвердил аббат, – это был травник. Рыжий травник со шрамом вот здесь, – он тронул висок. – Я очень хорошо запомнил его лицо. В тот день, когда вы мне показали портрет, я сразу его узнал. Он сказал, что я напрасно истерзал себя, что моё время ещё не пришло и что я ещё нужен здесь, на земле. Я ответил, что на всё воля Божья и, если мне сегодня суждено умереть, пусть так и будет. А он сказал, что я могу выбирать. И я… – аббат сглотнул, – я оказался слаб. А может, наоборот. Кто может судить? Меня поймут лишь те, кто лежал на смертном одре, а большинство из них мертвы.
– Он резал вас! – внезапно догадался брат Себастьян. – Так вот в чём дело: вы позволили ему копаться в ваших внутренностях!
– Да. Я лёг под нож. Он опоил меня, я не чувствовал боли. Этот человек помог мне: я, как видите, жив до сих пор. Но я не продавал ему своей души! Он отказался взять с меня любую плату.
– Что же он потребовал? – участливо и в то же время с профессионально-равнодушной вежливостью в голосе спросил монах. – Ведь что-то же он от вас потребовал! Иначе вы бы сейчас не стали мне о том рассказывать.
– Вместо платы… – аббат поколебался, но в итоге продолжил: – Вместо этого он взял с меня слово, обещание, что однажды, когда придёт необходимость, я позволю говорить голосу своей совести, а не голосу своей веры.
– Он так и сказал?
– Да. Слово в слово.
– И в каком же конкретном случае вы должны были это сделать? – с оттенком скрытого ехидства вопросил инквизитор.
– Он не сказал мне, – ответствовал Микаэль. – Сказал лишь, что, когда наступит это время, я догадаюсь сам. Я много думал над его словами. Он предугадывал, но не искушал меня. Были моменты, когда я колебался, но всякий раз моя вера и совесть оставались в ладу меж собой. Но сейчас, мне кажется, это время настало. Кто-то ошибается – так говорит мне моё сердце. А поскольку Господь ошибаться не может, наверняка ошибаетесь вы. То, что ваши люди устроили в обители, – это немыслимо! Но я готов это стерпеть. Ещё Христос заповедовал со смирением принимать любые испытания. Но брат Томас… Пророчество есть одержимость. Бывает, что Святая Церковь смотрит на такие вещи сквозь пальцы, но я не сталкивался с тем, чтобы это поощрялось! Более того – Иосиф Копертинский тоже обладал странными способностями, после вступления в орден францисканцев он часто поднимался с пола до верха алтаря и оставался висящим в воздухе. Но поскольку такие явления, возникая публично, вызывали волнения и смущали общину, то Иосифу в течение тридцати пяти лет не разрешали посещать клирос, и для него была приготовлена отдельная часовня. Никто не допустил и мысли, чтобы использовать эту его способность в неких целях, пусть даже поднимался он силою молитвы!
– Что ж! – отвечал на это испанец. – Et spiritus prophetarum prophetis subiecti sunt[80]. С моей точки зрения, лучше поощрять в отроке подобные наклонности, нежели… – Тут инквизитор сделал паузу, многозначительно посмотрел аббату в глаза и закончил: – …Нежели
Ледяное молчание распространилось в маленькой келье, расходясь кругами, словно Себастьян был неким эпицентром, а его речь – камнем, брошенным в переостывший пруд, который сразу начал замерзать и покрываться коркою. Стрела попала в цель: аббат весь подобрался, губы его сжались, а черты закостенели, словно инквизитор дал ему пощёчину. И лишь глаза остались прежними – в них не появилось ни стыда, ни ярости, одно спокойствие, которое, однако, тоже стало ледяным.
– Да, – сказал наконец аббат, – да, это так. Вы правы. Ваши дознаватели работают на совесть. Однако что с того? Да, прелюбодейство – грех, один из семи смертных грехов. Да, я грешен. И содомский грех – один из самых непотребных. Но человеческая плоть слаба, а дух способен закаляться. Я испытал искус, но я ему не поддался. Мне ли говорить вам, что всё это означает? Мы свободны. Сам Господь в своём бесконечном милосердии оставил дьяволу возможность насылать на нас соблазны, в преодолении коих нам дана возможность возрасти и приобщиться к просветлению, и этим посрамить нечистого. Господь всеблаг, он даже из вреда творит пользу, делая соблазны испытанием. Но ваш искус, брат Себастьян, другой. Вместо пастыря вы стали воином, вбили себе в голову, будто вам брошен вызов, да не кем-нибудь, а самим Сатаною в лице этого травника. Но кто бросает вам этот вызов – враг человеческий или ваша оскорблённая гордыня? Вы возомнили себя рыцарем, брат мой. В вас тоже говорит не вера, в вас говорит оскорблённое самолюбие, ибо сердцевиной рыцарского идеала было и остаётся высокомерие, хоть и возвысившееся до уровня прекрасного.
