– Молчать, вы там! – скомандовал он спутникам, не отводя взгляда от съёжившейся девушки. – Я плачу вам не за то, чтобы слушать, что вам нравится, что нет.
Губы его, однако, продолжали улыбаться, только при взгляде на эту улыбку делалось нехорошо.
«By Got, – отстранённо подумал Рутгер. – Я совсем перестал понимать, что творится… Совсем перестал».
По крыше шелестело. Дождь – холодный, нудный, надоедливый – не унимался третьи сутки. Весна разбушевалась, польдеры грозило затопить, каналы вздулись, на плотинах стравливали воду. Шлюзы прорывало, ветряки работали круглые сутки. Всё отсырело. Троица наёмников расположилась у костра: Рутгер устроился на снятом седле, Зерги облюбовала чурбачок, на котором кололи дрова, Матиас стоял, подпирая потолочный столбик. Очаг стрелял, вонял и еле теплился, противный белый дым слоился под стропилами, свивался в осьминожьи щупальца и неохотно выползал в окно. Серый, пасмурный свет пробивался навстречу. Дверь Андерсон прикрыл, и всё равно оттуда тянуло холодом и сыростью. Лошади в углу амбара фыркали, мотали мордами, копались в грязных торбах и шумно хрустели овсом.
Рутгер протёр глаза, слезящиеся от дыма и бессонной ночи, поморгал и нахмурился, припомнив, как вчера они выследили и схватили эту вроде бы на первый взгляд никчёмную девицу на канале, куда она вышла с корзинкой белья, схватили ловко и молниеносно, как охотники на ведьм, связали, перебросили через седло, а городская стража, с коей Андерсон заранее договорился, отвела глаза. Должно быть, мимоходом рассудил наёмник, этот Андерсон имел в таких делах немалый опыт и сноровку. Как бы то ни было, всё вышло гладко: их никто не стал преследовать, причин для беспокойства не было. И только взгляды Зерги – хмурые, косые, настороженные – не сулили ничего хорошего. То, как она сейчас посматривала на Андерсона и на юную пленницу, как поглаживала ложе арбалета, кусала губы и грызла одну соломину за другой, заставило Рутгера насторожиться и чего-то ждать. Чего – он сам не знал, а поразмыслив, решил, что предпочёл бы не знать вообще. Что-то здесь творилось странное, какая-то бесовщина была в этой бессмысленной погоне, в этих ульях, пчёлах, в этом господине Андерсоне – то ли маге, то ли медикусе, то ли дворянине, который никогда не спал, пил, не пьянея, и так умело крал девчонок, будто всю жизнь только этим и занимался. Разбой, грабёж, даже похищение – всё это были вещи, в общем-то, привычные, знакомые, но что-то говорило Рутгеру: не так всё просто.
Тем временем Андерсон уже подошёл к девице, опустился перед нею на одно колено, словно рыцарь перед дамой сердца, и продемонстрировал ей зажатую в пальцах пчелу. Насекомое шевелило челюстями и остервенело изгибало полосатое брюшко. В этих движениях было что-то отвратительное. Матиас тихо выругался.
– Ну что, – спросил толстяк, глядя пленнице в глаза – серое против зелёного, – так и будем играть в молчанку? Так что ж нам делать? – Он вздохнул и перевёл взгляд на пчелу: – А? Может, лучше в прятки? Рассчитаться для начала… «Пчёлка-пчёлка, дай ответ… никакой там пчёлки нет».
Пленница разлепила дрожащие губы.
– Не надо… – всхлипнула она. – Прошу вас, господин… господин, я… – Она сглотнула. – Мне… Меня нельзя…
По щекам её струились слёзы. Голос у неё был очень тихий, Рутгер едва расслышал, что она сказала. Он поймал себя на мысли, что не знает даже, как её зовут: промеж них толстяк называл её Кошкой. Сама она хранила на этот счёт молчание, не угрожала, не сулила денег, не кричала, только тихо принимала всё, что с ней творили, не надеясь на спасение.
Андерсон положил руку ей на плечо, и девчушка вздрогнула, как от удара.
– Я знаю, что тебе нельзя, – сочувственно заверил он. – Знаю. Но что мне делать? Ты ведь догадываешься, что я собираюсь делать? А? Догадываешься, для чего? Так, может, ты всё-таки знаешь, как его позвать? Может, ты мне просто скажешь, а?
Девушка посмотрела на него и молча помотала головой. Господин Андерсон вздохнул.
– Что ж, дитя, ты не оставляешь мне другого выхода.
Он закатал девушке рукав и, движением быстрым, как ланцет цирюльника, приложил ей к сгибу локтя бьющееся насекомое. Девушка заскулила, напряглась, обмякла, сморщилась. Потом вскинула голову, раскрыла рот и зарыдала в голос. Теперь в её взгляде читался неприкрытый ужас. Андерсон потрепал её по щеке, девушка только мотнула головой. Её широко распахнутые, полные слёз глаза неотрывно смотрели на троицу у костра. Зерги снова выругалась.
– Ну всё, – сказал толстяк, раздавил пчелу, бросил трупик на пол и брезгливо отряхнул ладони. – Теперь только ждать.
Он выудил кинжал, разрезал путы, связывающие девушку, встал и отряхнулся. Та не двинулась, не попыталась убежать, только подобрала под себя ноги в полосатых чулках и схватилась за горло. Рыдания вскоре стихли, девушка сидела, всхлипывала, гулко сглатывала слюну и тёрла глаза. Дыхание её сделалось шумным и порывистым. Господин Андерсон стоял и наблюдал за ней с философическим спокойствием, и Рутгер вдруг решился.
– Господин Андерсон. – Он встал. – Господин Андерсон!
