Белый посох оказался сделан из какого-то замечательно прочного дерева, он выдержал, и более того: удар наотмашь развалил колоду пополам, не помогли ни штыри, ни обвязка. Соты выпали, как потроха, в огонь и грязь – пустые, тёмные после зимы. Пчёлы вырвались на волю, словно только этого и ждали, злые и безумные, как тысяча чертей. Все завопили, в амбаре мгновенно сделалось тесно. Лошади метались, дико ржали и лягали загородку. Рутгер бросился к выходу, натолкнулся на Матиаса, и оба повалились на пол. Жуга не медлил ни секунды и вторым ударом опрокинул котелок на угли. Зашипело. Молоко перемешалось с мёдом, в нос ударило вонючей сластью, а костёр погас. Прежде чем кто-то смог опомниться и что-то предпринять, Жуга скакнул назад что твой кузнечик, только посох стукнул в пол. Даже в рясе, в полутьме, среди рассыпанных вещей он двигался легко и грациозно, как лисица. Нагнулся, подхватил орущую девчонку (благо весила она не больше, чем овечка), с нею на плечах шмыгнул за дверь и был таков.
В амбаре разразился ад. Гнедая Рутгера порвала постромки и заметалась в замкнутом пространстве, молотя копытами и не даваясь в руки. Пчёлы были всюду и везде. Матиас прыгал и вопил как резаный, Ян Андерсон ругался и махал плащом, Рутгер с бранью высаживал дверь, которую травник подпёр снаружи. Только Зерги не теряла головы: она бросилась к ближайшему окну, подставила чурбак, залезла, подтянулась и теперь протискивалась, самым непотребным образом являя взорам тыл и поминая всех чертей. Вскоре её дёргающиеся ноги в сапогах исчезли из виду, арбалетчица спрыгнула, обежала амбар и вышибла подпорку. Створка распахнулась, Рутгер при очередном ударе вылетел под дождь и шлёпнулся в грязь. Холодная вода легла на раны, как бальзам. Почуяв свежий воздух, следом бросилась гнедая; наёмник едва успел прикрыть голову. По счастью, копыта его миновали. Протерев глаза и отплевавшись, он успел увидеть, как Зерги прикрылась рукавом и снова заскочила внутрь, не иначе спасать свою лошадь.
Вертя руками, как ветряк о двух ногах, наружу с воплем выбежал Матиас. Лицо его распухло, как подушка, он ничего не видел. Вслепую пробежав десятка два шагов, он столкнулся с навозной кучей, рухнул в неё и задрыгал ногами.
Зерги возникла в воротах, волоча сразу двух коней – своего солового германца и серую в яблоках кобылу Андерсона. Звери бились и храпели, рвали удилами губы; фигурка девушки в зелёном дёргалась меж ними на поводьях, словно ниточная кукла. Рутгеру стало стыдно, он покраснел, вскочил и бросился на помощь. Всё это время пчёлы с гулом вились в воздухе, но, слава богу, больше не кусали, или это дождь поумерил их пыл. Вдвоём они управились с конями, отвели их на другой конец загона, где росла большая яблоня, кое-как успокоили и привязали к дереву. Изловили и гнедую.
Последним из амбара вышел Андерсон. Вышел мрачно и неторопливо, злобный, весь распухший и по самый нос закутанный в плащ.
– В погоню, – коротко сказал он, – живо. Седлайте коней!
Но о погоне не могло быть и речи: четвёртой лошади они лишились – пегий конь Матиаса был мёртв, пчелиный рой зажалил его до смерти. Сам Матиас тоже не мог ни идти, ни ехать, только охал, ругался и размазывал по лицу навоз и грязь.
Зерги с Рутгером переглянулись.
– Это невозможно, – твёрдо высказался наёмник. – Лошади покусанные, мокрые… мы им спины сотрём! Они не выдержат дороги, могут вообще понести. Да и ехать куда?
– А я сказал: седлайте! – рявкнул Андерсон, который уже вынес седло и теперь пытался успокоить свою лошадь. – Мы его догоним: с девчонкой на плечах он далеко не уйдёт, дорога здесь одна, мы перехватим его возле города или у леса. Что стоите? Шевелитесь, у нас не так много времени! Матиас останется и подождёт нас тут.
– Этот человек, – вмешалась арбалетчица, – не ходит по дорогам.
Голос её слегка подрагивал. Совсем чуть-чуть, но Рутгер весь напрягся, услыхав подобный тон: девица явно что-то затевала. Со счёта сбиться – столько раз наёмник слышал за последний месяц эти нотки, не сулившие хорошего. Несмотря на молодость, Рутгер уже успел постичь простую истину, что женщина есть существо непредсказуемое, тем более когда в её руках оружие.
«Далеко ль до беды», – возникла тревожная мысль.
Андерсон, однако, ничего не заметил.
– На этот раз пойдёт, – ответил он и отмахнулся от шальной пчелы.
Голландец говорил, а сам думал о чём-то своём; его толстые пальцы двигались как сами по себе – стелили потник, перекидывали седло, затягивали пряжки. Лошадь косила глазом, всхрапывала, трясла мордой, но не протестовала.
– Он выдыхается, – задумчиво проговорил Андерсон, – уже не может прыгать через Бездну. Что-то его держит… интересно что? Нет, нет, он будет двигаться пешком, как мы: топ-топ, топ-топ. Ещё немного – и мы его настигнем. Он пойдёт…
Его слова прервал упругий тонкий металлический щелчок. Голландец замер, повернулся и увидел направленный в его сторону взведённый арбалет.
– Он-то, может, и пойдёт, – сказала Зерги, глядя нанимателю в глаза поверх болта, – только вы, милсдарь, за ним не пойдёте.
Болт был белым – из старых запасов.
