На столе лежал комплект ключей и письмо. Москва. Издательство «ЛИРА». Сердце рухнуло в преисподнюю. Анечка села, прочитала письмо. Глаза прыгали по строчкам, выхватывая: необходимые поправки… свежий взгляд…. всегда рады… наши реквизиты…
Сообразить Аня всё равно ничего не могла. Внутри визжал и бился моторчик, она кинулась разбирать чемодан, попутно побежала в душ, бегала из ванной в комнату, обнимала взглядом чистенькую кухоньку.
Никаких коммунальных отдельных шкафчиков и столиков. Бронин дубовый стол у окна, окружённый стульями с витыми спинками. Как он не попал на помойку, оставалось загадкой. Огромный от потолка до пола шкаф-сервант на современный манер.
В дверях проскрежетал ключ, не прошло и секунды, с разбегу на неё бросилась Галочка, сзади налетел и карабкался по ней Славик. Красномордый стоял в дверях и улыбался.
Стол собрали в момент. Упорхнув в комнату и прошуршав там пакетами, Аня вынесла на вытянутых руках платье. То, которое, «укоротить и ушить в груди» уже было не суждено. Славик был уже вооружён и очень опасен. А Юре досталась бутылка «Хеннеси», которую Аня планировала подарить маме. Да и ничего страшного! Для мамы подарков хватит и мимо «Хеннесси»!
После торжественного обеда, сидели на балконе, лениво перебрасываясь новостями: Броня родила девочку весом почти в три килограмма. Никаких отклонений. Конечно, ни о каком грудном молоке речи быть не может, но смеси отличные. Малышка ест хорошо. Илья сходит с ума, Броня цветёт. Вечером, когда все устали и разошлись по комнатам, позвонил Сева.
Вечером, когда все устали и разошлись по комнатам, позвонил Сева. Судя по всему, голову он потерял окончательно, звал на свидание и замуж, одновременно. Аня торжествовала. Она, конечно, никуда не пойдёт. Больно надо замуж! И комнату, что ли Галке отдавать? Разумеется, за приличное вознаграждение. Или подарить?
Эсфирь ссутулилась над горкой посуды в кухонной раковине. Мыть посуду занятие не из приятных, но не отложишь. Строгая дисциплина коммуналки держала в тонусе даже такую своенравную натуру, как Эсфирь Марковна.
Позади не струился злобный шёпоток, не бряцали пустыми чайниками страждущие их наполнить. Обитатели этой квартиры не имели ничего общего с обитателями Вороньей слободки, но порядок и коммунальные очереди соблюдались чётко.
Эсфирь Марковна аккуратно, со скрипом протёрла вафельным полотенцем чашечки и блюдца и водрузила их на изящный поднос. И по балетному, прямо держа гордую спину, понесла всё это хозяйство в свою, самую огромную во всей квартире комнату. В свои двадцать четыре квадратных метра.
Эти комната и спина, высокая крепкая грудь, чёрные, почти смоляные волосы, брови вразлёт и сочный вкусный рот будили в соседях больное воображение и низменные инстинкты.
Постоянно латающий и подбивающий чужую обувь у мутного кухонного окошка Уська, мечтал когда-нибудь повторить свою неудачную попытку и, впившись в этот истекающий вишнёвым соком рот, надругаться над Эсфирькой самым отвратительным образом.
Коммуналка их не была склочной и недоброжелательной, и тараканов в борщ никто никому не ссыпал. Никто никого не душил в мрачных лабиринтах тёмного коридора. Только лёгкие ветра враждебности принципиально хлопали дверями и форточками обитателей большой квартиры.
Каждый из соседей ощущал именно себя последним интеллигентом загнивающей эпохи и считал своё проживание коммуной наказаньем божьим. Но, смирив гордыню, соблюдал внешние приличия.
Эсфирь проплыла по общему длинному коридору как изящная ладья, локтем открыла неплотно прикрытую дверь и оказалась на своей территории.
В комнате вместе с Эсфирь Марковной проживали внучка Анечка, десяти лет отроду, старенькое пианино и зубоврачебное кресло. Эти пианино и кресло вполне могли бы отравить жизнь Эсфири, вплоть до встречи с фининспектором, но спасало то, что каждая семья из этой квартиры жила, помимо официальных заработков, своим маленьким приработком.
Уська целыми днями тачал в своей комнате какие-то немыслимые сапоги под «фирму», а уж подбивал и штопал соседскую обувь совсем в открытую. Вечерами на общей кухне Уська усаживался у окошка с полным комплектом гвоздей во рту и занимался своим сапожным ремеслом и прополаскиванием дворовых новостей.
Гвозди во рту не только не мешали ему ораторствовать на всю кухню, но даже не оказывали негативного влияния на его дикцию. Маленькая Анечка смотрела на него, распахнув рот, и всё ждала, замирая, что неосторожный Уська проглотит гвоздик, и тот прокатится по гортани, но до пищевода не допутешествует, а вонзится прямо в Уськино злое сердце: Анечка Уську не любила и боялась.
В комнате татарки Рамильки постоянно стрекотала швейная машинка. Рамиля обшивала не только сыновей погодок, но и свой, и соседний дворы.
А в боковушке, скорее смахивающей на кладовку, жила бесшабашная Людка, к которой ходили в гости мужчины. Приходили почти по-военному. Каждый в своё определённое время и в строго обозначенный день. Оставались в комнате у Люды на час, не больше, и по-военному быстро исчезали до следующего приёмного дня.
