Идочка собиралась на очередную жестокую процедуру. Всё было как всегда. Разве что сборы были более тщательными. Подозвала Анечку, вручила ей давно выпрашиваемую той партитуру оперы «Кола Брюньон» с пожеланиями большого творческого пути и автографом самого мастера – маэстро Дмитрия Борисовича Кобалевского.
Анечка зажмурилась от счастья и спросила:
– Мама, ты же не хотела мне отдавать, это же подарок!
– Бери, доця, я же на дуэль иду, кто знает, свидимся ли? – сказала Идочка, вынимая из ушей прекрасные серёжки-росинки на зелёной изумрудной травке и, протягивая их дочери.
Эти серёжки Ида получила от Эсфири в день поступления в консерваторию. А Эсфирь их нашла в заварочном чайничке из сервиза, который к ней вернулся много лет назад с остальными вещами Руфи.
Нашла случайно и не сразу. Стояла поражённая, вспомнив, что такая же росинка на изумрудной травке была на мамином обручальном кольце. А про серёжки Эсфирь и не знала, у Руфи даже уши проколоты не были, она никаких украшений не носила кроме обручального кольца.
Видимо, серёжки были в комплекте с кольцом, но почему оказались в заварочном чайнике, было загадкой, которую уже не разгадать. Сама Руфь туда их положила или дама-циркуль из готовальни, кто знает? Да и неважно это уже.
Только Идочка больше на Якира не вернулась. Последнюю дуэль с болезнью она проиграла. Напрасно ждала её Эсфирь на их заветной скамеечке. Ида не пришла, она лежала в морге госпиталя запечённая в баклажан. Там и нашла её Эсфирь.
Хоронили Идочку на Байковом. Там были «забронированы» места рядом с бабушкой и дедушкой Эсфири. Предназначались они для Марка и Руфи, но им не суждено было уснуть под сенью семейного кладбища. Их место заняла любимая внучка Идочка.
Над гробом в первых рядах маячила благородная голова опухшего от горя и вина тенора. После всех грустных формальностей приехали на Якира помянуть. Тенор побыл недолго, наэлектризованная всеобщей неприязнью атмосфера, вытолкнула зятя из-за стола и потащила к дверям – вон из этого горестного дома! На прощание он предупредил Эсфирь, что дочь забирает к себе на Воздухофлотский и будет воспитывать сам. Эсфирь промолчала, закрыла за зятем дверь и вернулась к скорбному столу.
А зять всё ходил и грозился забрать Анечку под своё родительское крыло: а то устроились тут, алименты ещё начнут требовать, лучше девочку забрать и к маме во Львов, пусть растёт. Что, ей мамаша тарелку борща не нальёт, что ли?
Эсфирь поделилась опасениями с Батоном.
В один из шантажирующих своих приходов тенор нарвался-таки на Батона, который при ближайшем знакомстве оказался вовсе не Батоном, а Ильёй Аркадьевичем, и силу внушения имел впечатляющую.
А в ходе беседы ещё выяснилось, что и кулак у него тяжёлый и стремительный! Тенор ушёл, признав необоснованность своих претензий. «Ай, да Батон!», – сверкала очами в изумлении Эсфирь.
Всё утряслось постепенно, горе перестало отрывать от подушки усталую голову каждую ночь. Эсфирь научилась не вскакивать среди ночи, чтобы прислушаться, дышит ли её Идочка. Она горестно привыкла к тому, что Идочки нет, и уже больше никогда не будет.
Есть Анечка, и её надо вырастить и дать ей путёвку в жизнь. В такую непростую взрослую жизнь.
А растить, между тем, Анечку было задачей не из лёгких. Добрая, милая, талантливая Анечка была по сути своей, как говорила Рамиля: «шайтан в юбке»! И, действительно, чертополох какой-то!
Она видела себя уже оперной дивой. В уши ей было надуто и учителями, и дорогим дядькой, что она красавица и умница несусветная! Ничто в мире не может сравниться с ней. Она обладает необыкновенным сопрано плюс большие ожидания!
Впереди сияла театральная рампа, и весь огромный симфонический оркестр Киевского оперного театра глядел только на неё, свою богиню, и играл и дышал только для неё.
Тысячи обезумевших поклонников умирали у её прекрасных ног, а тут какие-то уроки, какая-то физика… Всё это не вязалось с внутренним состоянием будущей примы не только киевского, но и других оперных театров мира.
Уська у неё был дурак, мальчишки из класса – идиоты, девчонки – замарашки, а у Батона, вообще – макушка дырявая! Уважения заслуживала только Рамиля, потому что была её придворной портнихой.
Бабушку она любила! Да! Любила и поэтому мирилась с её слабостями и совершенной несовременностью. Авторитетов не было никаких, даже любимый дядя Боря был просто: «Борька, что ты мне принёс?».
Короче, не девочка была, а пожар! То истерика, то барабанит целый день по клавишам, то «не хочу – не буду», то бабушку целовать с разбегу, то у неё рулады всё утро, то заспанная до полудня по комнате мотыляется. И никогда не угадаешь, в каком настроении Анечка будет через пять минут.
Эсфирь понимала, что на девочку свалилось очень много и сразу. Смерть матери, лавиной хлынувшая на неё любовь Эсфири и, конечно, талант! Искрящийся, как бриллиант, не отшлифованный еще, острый какой-то и беззащитный, но несомненный талант.
