– Ты чё, Неля, дура? Ты в гипсе уже пятый месяц, неужели ты думаешь, что когда с тебя сдерут гипс, ты впрыгнешь в свои метровые туфельки и пойдёшь задом крутить по дорожке? Ты про шпильки навек забудь, а с хромотой смирись, это я тебе точно говорю, много таких сложных случаев наблюдала, и ни один из них без хромоты не обошёлся.
– А твой случай, пожалуй, и потяжельше будет. Сама посуди: пол года в гипсе. Там у тебя атрофировалось всё: вместо ноги плёточка висит тоненькая-тоненькая. Если на неё ступить, то сразу: хрясь! И пополам, и опять гипс, а то и того хуже-ампутация! Так что я те, как подруга говорю: готовься и смирись!
Внутренне холодея, Неля сидела и пыталась осмыслить тот факт, что она, она, Неля, ногастая, попастая, хорошенькая Неля-ХРОМАЯ! Поверить в это было немыслимо!
Она не может быть ни сирой, ни убогой, потому, что она Неля, красивая весёлая, прекрасно танцующая и грациозная Неля! Сделать её хромой, это всё равно, что специально, из хулиганских побуждений, разбить какую-нибудь уникальную вазу, имеющуюся в единственном экземпляре во всей вселенной! Кто ж на такое пойдёт? Конечно, никто!
Послышался звон ключей, с работы вернулся трезвый Толик, салонная картина была для него привычной, он приветливо поздоровался с женщинами и прошёл на кухню.
Райка причёсывала даму средних лет, этакую в меру образованную матрону, у которой всегда в жизни всё хорошо и правильно.
На кухне что-то гремело и шкворчало. Толик разогревал обед. И вдруг Райка выронила из рук расчёску, метнулась к кухне и с Криком:
– Кто жену не е…т, тот не жрёт! – выхватила сковородку из под носа уже вооружившегося вилкой Толика. Задвинула её в пустую духовку (благо не в холодильник) и пинками стала выпроваживать своего несчастного мужа сквозь строй клиентуры в комнату.
Он упирался, тормозил ногами, но быстро понял, что сопротивляться бесполезно, сопротивляться – это только продлевать секунды позора. Понял, что стыд сжигает не только его трезвую душу, но и несчастных женщин, впихнутых под фены, наполовину причёсанных, и не уйти и не скрыться, только опустить глаза долу.
А она всё пихала и пихала его в униженную спину:
– Жрать он сел, импотент поганый, а жену значит е… ть не надо, сволочь, я тебе не то, что жрать, я тебя, гада, ещё кровкой умою!
Женщины притихли потрясённые, у дамы под феном сползала по щеке жгучая слеза стыда, а Неля сидела и думала: «Как всё оказывается просто: кто жену не е…т, тот и не жрёт!»
А она тут перетасовывает день и ночь свои психологические выкладки, истоки измены ищет, свою вину раздувает до вселенских размеров: да как подойти, да как сказать, а всё просто и гениально: «Кто жену не е…т, тот не жрёт!»
Неля встала перед большим зеркалом, стала стаскивать с мокрых волос бигуди:
– Я, Райка, домой пойду, что-то голова разболелась, пойду, лягу.
– Как пойдёшь? Не чёсанная, не прибранная! Тебе же завтра к врачу, впрочем, как хочешь, два рубля оставь и иди!
– За что два рубля-то, я же не причёсывалась?!
– А не захотела и не причёсывалась, я – то тебя накрутила, время своё тратила, а что у тебя бзик, так это твоё личное дело. Два рубля оставь. Вечером приду-причешу!
Неля поспешно бросила на столик трёшку и не присущим ей твёрдым голосом сказала:
– Вот тебе трёшка, и сегодня не приходи!
Ввалилась в свой дом раненым зверем, села на пуфик в коридоре, вытянула вперёд перед собой ненавистную костяную ногу, и мысли одна горше другой покатились, как с горы.
Что там у неё вместо красивой стройной ноги теперь? Хрупкий отросток, беда на всю жизнь? Ведь хромота это конец всему: ни фигуры, ни походки, ни осанки – всё сгорит в топке хромоты.
И вдруг жестокая догадка полоснула по душе: а ведь Сеня, наверняка откуда-то знал, что она теперь хромая будет, не оттуда ли ветер дует? И если ещё сегодня утром она готова была помучить Сенечку своего изрядно, но простить, то сейчас измена перестала быть вынужденным адюльтером по не задавшимся семейным обстоятельствам.
Дело то попахивало предательством! Действительно, зачем Сенечке, обитателю Олимпа, хромоножка, он ведь всегда с такой гордостью и любовью наблюдал, как смотрят его Нелечке вслед мужчины, как легко танцует на вечеринках его Пусенька.
А тут хромая… Ненависть взбилась в горле, как сливки в миксере, тошнота подкатила прямо в мозг, такой простреливающей насквозь обиды и боли Неля не испытывала никогда!
Так больно, так стыдно, и такой мерзкий Сенечка сейчас придёт с работы и уляжется на их диван! Уляжется, предварительно плотно пообедав, чмокнув, даже не чмокнув, а клюнув хромоножку-Неличку в ненужное уже ему симпатичное личико.
Она сидела и раскачивалась на пуфике, как еврей на молитве. И вся её счастливая жизнь с ненаглядным Сенечкой прокручивалась перед ней с кинематографической чёткостью, меняя ракурсы и значения многих происходящих до сегодняшнего дня событий.
И наполняя их другим, зловещим смыслом, который призывал давно уже взять на заметку многие слова и поступки Сенечки, прокрутив в обратку которые, не стоило было удивляться сегодняшнему его предательству! Где же её глаза были? Где?
