— И мы обязаны выразить глубочайшую признательность достопочтенному и благородному юному лорду Ледбери за призовой кошелек, висящий сегодня на столбе… — Распорядитель указал на красавчика, и тот с улыбкой поклонился под аплодисменты толпы. — Более того, на столбе вы видите не один кошелек, а два, ибо в своей щедрости и ради торжества спортивного духа его светлость предоставил призы для обоих участников эпической схватки, и смысл его поступка состоит в том, что наши герои ведут бой не ради денег, но ради чести и демонстрации мужской доблести, как это делали в старину греки… И разве Вергилий не писал в «Энеиде»…
Я посмотрела на два кожаных мешочка, которые висели на столбе рядом с лордом и его приятелями.
— Сколько там, Томми? — спросила я.
— Тридцать гиней для победителя и двадцать для проигравшего. Вознаграждение получают оба бойца.
Я попыталась представить, что будет, если перелезть через толпу, подкрасться по колючей траве к столбу, схватить кошельки и помчаться к маме и родным, держа в руках тридцать и двадцать гиней разом. Это были самые большие деньги в мире. Мы могли бы запросто купить отличного пони за пять гиней, и хлеба, и новый чайник, и повозку — еще гиней пять за все, и еще осталась бы куча денег мальчикам на сапоги, а нам — на платья, ленты и ткани для вышивки. И чем дольше я думала, тем сильнее разгоралась во мне черная злоба из-за того, что содержимое двух маленьких кожаных мешочков могло решить все наши проблемы и меня не пришлось бы продавать.
Но прежде чем я успела подобраться к кошелькам, человек в центре ринга перестал голосить, и толпа взорвалась криками и смехом, приветствуя бойцов, которые вышли из шатра и направились к канатам.
Один из участников был огромен, словно крупный старый шайр[5]. Он медленно шагал к центру ринга, глядя прямо перед собой. Руки у него не были забинтованы, а надел он лишь черные штаны и черные полотняные туфли. Кожа здоровяка цветом напоминала глиняный пивной кувшин и была блестящей, толстой и морщинистой, словно старое седло. Ладони он сжал в кулаки размером с две здоровенные репы, какими кормят овец, а едва он посмотрел на толпу, как раздались приветственные крики:
— Давай, малыш Билли! Давай, Громила!
Второй боец против Громилы был все равно что наша Мерси против Томми: его макушка едва доставала сопернику до плеча. Бритая наголо голова блестела, как начищенный медяк, туловище выглядело поперек себя шире, руки же были обмотаны грубой белой материей и свисали вдоль тела, но не безвольно. а словно отдыхая.
Толпа освистывала обоих участников, не обращая внимания на человека в цилиндре, размахивающего руками и дующего в трубу, призывая к тишине.
— Хини, чертов папист! — вопили зрители. — Грязный ирландский папист!.. Билли, не хочешь пива?.. Может, накатишь? Злее будешь!.. Ну и здоровый же ты цыганский урод, Громила!.. Да я тебя и сам свалю! Я вас обоих свалю!..
Противники молча смотрели перед собой, не глядя друг на друга, а толстяк зачитывал правила Джека Бротона, по которым предстояло драться:
— Эти джентльмены воздержатся от укусов, пинков или выкалывания глаз, они не будут пользоваться коленями или ногами для причинения вреда друг другу, и исход состязания будет решен исключительно ударами кулаков… Раунд завершится, когда один из бойцов упадет, однако упавшему будет дано время восстановить равновесие без помехи со стороны противника. Секундантам разрешается обмывать и очищать раны между раундами, но время, отведенное на это, не должно превышать одной минуты… Поединок завершится, когда…
Тут его оглушительный голос и рокот толпы внезапно стихли у меня в голове, и я посмотрела на Громилу. Мне виделось, что его окутывает голубое сияние, и я различала каждый вдох и выдох Билла. Он выглядел величественным и благородным, словно породистый жеребец перед скачками, и не было ни страха, ни сомнения в его сияющих, точно маленькие твердые алмазы, глазах, пока он обводил взглядом толпу, раскрыв рот и демонстрируя пеньки зубов. А потом Билл вдруг уставился на меня, сидевшую впереди всех, и широко улыбнулся.
В шестом раунде Билл Перри опустил руки и остановился.
Грудь сдавило, мешанина звуков вокруг слилась в тонкий пронзительный вой в голове, словно заработала какая-то чудовищная машина. Ему казалось, что эта машина вот-вот начнет рассыпаться на куски и разлетающиеся железные болты и стальные шайбы пробьют зияющие дыры в его черепе; особенно угрожающую нотку придавал гулу размеренный стук сердца, отдающийся в ушах.
Биллу очень хотелось пива. Да и двадцати гиней в любом случае с лихвой хватало, чтобы купить пивную. В свое время он получал и больше, но и терял больше. А теперь ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось.
