Да, Биллу Перри было о чем рассказать у камина после порции доброго эля. Подумывал он и о женщине — хорошей и работящей, которая помогала бы ему в пивной, готовила и пекла. Как делала его мать, черноволосая смуглокожая цыганка, сбежавшая от сородичей, чтобы выйти замуж за Тимоти. Познакомились его родители у часовни в Бирмингеме: молодая цыганка рыдала у входа, потому что ее не пустили к мессе. Тим заставил ее покрыть голову и заявил священнику, что они муж и жена. Мать была высокая, тонкая и двигалась с благородной размеренностью, будто королева, и Билл все еще помнил прикосновения ее холодных тонких пальцев к его лицу. Она умерла от лихорадки, когда ему было девять, и с тех пор отец стал еще более вспыльчивым и заставлял всех семерых детей ходить к мессе каждое воскресенье, даже если для этого приходилось прошагать восемь миль.
Детей иногда продавали на ярмарках, и я слыхала, как Большой Том разговаривал об этом с мамой, но никогда не думала, что такое произойдет со мной, уже почти подростком, а не малышкой, которую можно воспитать как своего ребенка. Меня предлагали покупателям, чтобы я работала — чистила, штопала, стряпала, таскала воду.
Обычно детей продавали, если их становилось слишком много и семья не могла прокормить всех, или у них заболевали отцы и умирали матери, или наступала полная нищета, каку нас. Чаще всего детей забирали наши соплеменники, но иногда это делали и гаджо. Большой Том рассказывал о девочке, которую купил какой-то лорд-гадясо, отвез ее в большой дом, подарил новые платья, научил читать, завел для нее пони и слуг, будто она и впрямь его крови.
Шагая по дороге рука об руку с Томми, я думала, что и мне может повезти. Вдруг меня возьмет к себе какой-нибудь лорд и меня научат читать, подарят лошадку и платья? За всю дорогу Томми даже не взглянул на меня. Мама с остальными детьми сидела на краю дороги у ворот и просила милостыню у людей, шедших на ярмарку, вымаливая хлеб, мелкие монеты или хоть что-нибудь — настолько семья обезумела от голода. Мама еле держалась на ногах и время от времени засыпала среди бела дня.
По словам матери, Мерси и Черити были слишком малы для продажи, а мальчики — это мальчики. Вот и пришлось отдать меня.
Томми тогда заплакал: по щекам у него катились крупные взрослые слезы от осознания того, что ему придется сделать. Мне стало жаль брата, и я сказала:
— Все хорошо, Томми. Я не в обиде. Вы получите за меня пять гиней, и все смогут поесть, а мама купит новую повозку и пони.
Я так и сказала, хотя чувства у меня были совсем другие. Мне казалось, что я с каждым шагом спускаюсь все глубже в черную яму и больше никогда не увижу ни маму, ни Тэсса, ни Бенни, ни Мерси, ни Черити. Но в жизни всегда бывают потери. Мы потеряли Большого Тома, потеряли Камешка, потеряли кибитку со всем добром. А теперь мне предстояло потерять и родных. Но если маме будет нечего есть, она потеряет младенца.
— Я запомню имя и все прочее, — пообещал Томми. — Мы будем знать, где ты, и постараемся иногда тебя навещать. Не бойся, Энни.
Он положил ладонь мне на голову и в этот момент напомнил мне папу, точно так же клавшего мне на голову свою тяжелую ручишу. Томми было тринадцать, и он уже вымахал рослым малым, широкоплечим и крепким, как Большой Том, с длинными руками и крупными ладонями. Моему старшему брату было под силу постоять за маму и позаботиться об остальных. Может, когда подрастет, он сможет биться на кулаках за призы, как когда-то Большой Том.
Мы наблюдали за торгами, стоя в самой толчее. Передо мной постоянно мелькали туловища, ноги, юбки, куртки, а тем временем аукционист объявлял очередной лот, и фермеры расплачивались целыми веерами банкнот. Мне хотелось схватить эти бумажки и пуститься наутек, а потом отдать их маме.
Мы смотрели, как продают пони, и мне понравилась одна красивая темно-бурая уэльская лошадка: еле объезженная, она приплясывала и брыкалась, вращала большими глазами, упиралась копытами и скалилась на толстого мальчишку, который вел ее. За лошадку изначально просили три шиллинга, и я пожалела, что у меня нет денег, чтобы купить ее и отвести к маме, объездить как следует и впрячь в повозку. Тянуть кибитку ей было бы по силам — с такой-то широкой грудью и гладким мускулистым крупом.
Но нам она не досталась и вместо этого, упираясь и брыкаясь, пошла за фермером, который выторговал ее за те же три шиллинга и старого тощего пони. В конце концов фермер вытащил из мешка длинный хлыст и принялся стегать ее: хлоп-хлоп-хлоп прямо по крупу… Лошадка шарахнулась в сторону и встала на дыбы, пытаясь достать обидчика передними копытами, но тот крепко держал ее за недоуздок и продолжал хлестать, приговаривая: «Вот тебе, скотина! Вот тебе, скотина!»
Я вырвалась из рук Томми, подбежала к фермеру, ухватилась за хлыст, который он снова занес над головой, и закричала:
— Не смей бить ее! Сам ты скотина!
Тут подскочил Томми, обхватил меня и залепетал:
— Простите, сквайр! Простите ради бога! Это моя сестра… Она не знала…
