Билл был счастлив. Он сидел у румпеля, прихлебывая пиво из кувшина, и улыбался всякий раз, когда я проходила мимо со своей ношей. Громила был весь в грязи и пятнах запекшейся крови, поэтому я вскипятила чайник и обмыла ему лицо, руки и грудь исходящей паром тряпицей, а Билл все улыбался, глядя на меня точь-в-точь как старый деревенский пес и скаля острые зубы. Костяшки его пальцев пестрели ссадинами, трещинами и вмятинами, и мне постоянно приходилось отжимать тряпку, пока я пыталась отмыть его руки от грязи и копоти. Потом Громила натянул рубашку и жилет и затянул песню о девушке с баржи, которая полюбила солдата, а тот погиб на войне, и она, набив передник камнями, утопилась в канале.
Он и правда походил на Большого Тома. Мой отец был красивее и моложе, и у него было больше зубов и меньше шрамов и шишек. И все-таки Громила походил на Большого Тома. Или мне так казалось.
Кэп принес горшок с фрикадельками из пивной и хлеба из повозки пекаря, и я как следует поужинала, не забыв про соус, лук и горошек. Я ела с жадностью, и Билл Перри смеялся, но мне было все равно: я просто радовалась тому, что пища заполняет исстрадавшийся от голода живот.
Билли заявил:
— Мы купим тебе платье, девчушка. Купим ленты и серебряную расческу из Бирмингема для твоих шикарных волос. И добротные кожаные башмачки. — Он рассмеялся и хлопнул в ладоши. Его огромная фигура полностью заслоняла свет заходящего солнца.
Я потянулась за ложкой, чтобы зачерпнуть еще соуса и подцепить последнюю фрикадельку, и Кэп заметил:
— Какие у нее длинные руки, Билли! В самый раз для быстрых прямых ударов.
И Громила снова рассмеялся и сказал:
— Мы научим ее и прямым ударам, и боковым. У нас будет свой боец.
Они оба таращились на меня, как дети на новую игрушку.
В первый вечер мы шли на север целый час, пока солнце не опустилось к самому горизонту. И я вместе с Кэпом преодолела шлюз. Шлюз показался мне настоящим чудом. Это и правда чудо, когда поток воды поднимает тебя медленно и аккуратно, как материнская рука поднимает ребенка; чудо, что ворота закрываются только в одну сторону и удерживаются лишь давлением воды, а потом медленно отворяются, когда вода достигает нужного уровня. Пони тянет баржу, и она выходит из шлюза на одном уровне с берегами. Кто бы ни придумал шлюз для подъема барж, этот человек был хитроумнее целой стаи лисиц.
Мы тянули баржу на север еще с милю или две, пока солнце не скрылось совсем и лунный свет не посеребрил воду за кормой. Тогда Кэн вбил в землю кол, к которому привязал баржу. Я вытряхнула из мешка на берег сено для лошади, и она улеглась на солому прямо на бечевнике. Спрыгнув на твердую землю, я почувствовала, как устали и одеревенели ноги. На барже были фонари и теплая печка, но я сказала, что собираюсь ночевать на берегу вместе с пони, и Билл ответил:
— Как пожелаешь, дитя.
Я укрылась одеялом и свернулась калачиком у теплого брюха лошади, а она приподняла голову и ласково посмотрела на меня, словно я была ее жеребенком.
В Типтон мы пришли на следующий день. Я вела лошадь, Кэп сидел у руля, а Билл спал на своей койке. По пути мы миновали несколько шлюзов и пару мостов, после чего оказались у большой пристани, забитой судами. На берегу сновало множество лошадей, телег и возчиков. Над черной водой тянули руки от складов и палаток деревянные краны, и бригады припорошенных сажей угольщиков поднимали корзины и сваливали их содержимое в огромную осыпающуюся груду, поднимая облака пыли. На дальней стороне виднелись ряды гвоздарей, кующих раскаленные гвозди на наковальнях. Эхо разносило звон ударов молота, заглушая крики и шум порта, а если подойти поближе, можно было расслышать звяканье еще дымящихся гвоздей, падающих в корзины. Прямо у бечевника стояла пивная, возле которой на скамьях сидели мужчины и женщины с кружками в руках. Повсюду шныряли детишки, оборванцы вроде меня, и просили милостыню. Сапожник, торгующий обувью со стойки, подбивал гвоздями очередную подметку. Двое мальчишек лопатами сгребали лошадиный навоз в большую кучу возле стены пивной. Черный от копоти воздух полнился пылью, вонью и грохотом, а вдалеке виднелись круглые фабричные трубы из красного кирпича, из жерла которых в небо тянулись столбы серого дыма.
И это был город. Я раньше никогда не бывала в городе и теперь во все глаза рассматривала его, держа лошадь на бечевнике, пока Кэп пришвартовывал баржу. В конце концов я решила, что город мне не нравится.
Кэп позвал меня и показал начало каналов на Ливерпуль и Бирмингем, а потом постучал по крыше, чтобы разбудить Громилу.
— Мы в Типтоне, Билли. Трактир открыт, — сообщил он, а потом крикнул, обернувшись ко мне: — Отведи лошадь в конюшню за мостом! Пусть ее покормят и устроят. Скажи мальчишке, что расплатимся завтра.
