Мы смотрели вниз на пеструю беспокойную толпу, заполонившую расстилавшееся перед нами ярмарочное поле. По дороге тянулась вереница запряженных лошадьми повозок, в конце которой ехало прекрасное ландо с ливрейным лакеем, а за ним следовали верхом несколько джентльменов в касторовых шляпах, блестевших на солнце, будто их смазали маслом.
И вот мама сказала:
— Мы встали очень рано и очень долго шли по пыльной дороге на эту ярмарку без лошади, без корзин, без товаров на продажу, и я надела на Энни платье почище и поновее, умыла ее и расчесала волосы. О, малышка Энни, самая тихая и хмурая, которая сидит в задумчивом молчании, пока остальные играют и кричат… Я знаю, вы думаете, что она считает себя выше всех нас и хочет стать леди. О, моя Энни, которая не смеется и даже не улыбается, чьи темные глаза полны мудрости и знания…
Тут она замолчала, и по щекам у нее покатились крупные слезы. Мама кивнула Томми, он взял меня за руку и сказал:
— Идем, сестренка. — И повел меня на ярмарку, а мама крикнула ему вслед:
— Пять гиней!
И отвернулась.
В запруде перед шлюзами на пустой угольной барже не дымился очаг и не кипел на плите чайник. Судно сидело в воде высоко — его разгрузили накануне, и капитан Фого по прозвищу Кэп был доволен платой, полученной за доставку груза из Типтона. Сейчас он сидел на корме, серый и потный от выпитого накануне пива, и пытался нащупать трубку в кармане куртки. На барже не было ни названия на боку рубки, ни нарисованных ярких роз или рыцарских замков; все судно покрывала угольная пыль, которая, казалось, впитывает яркий свет солнца, поднимающегося над запрудой. Лучи согрели лицо Кэпа, он закашлялся и постучал трубкой о борт баржи, а потом перегнулся через него, наблюдая, как плывет по темной воде пепел с мелкими крошками табака.
Вдоль бечевника[3] несся мальчишка в заломленной на затылок кепке и полосатой тиковой рубашке, развевавшейся на бегу; он останавливался возле каждой баржи, которую миновал. Суденышко Кэпа он поначалу пропустил, потом остановился, вернулся и склонился над палубой, поморщившись при виде грязной угольной баржи. Повернувшись к корме, где сидел Кэп, паренек спросил:
— Вы капитан Фого?
— Да, малыш, он самый. Вижу, ты очень спешишь, — заметил Кэп, поднося к трубке шведскую спичку.
— Меня прислал Хини. Ваш человек должен быть в ложбине на поле, как только закончатся торги. Говорят, это будет сразу после полудня.
— Не бойся, мой человек там будет. Хотя сейчас он спит глубоким сном и пробудить его может только запах пива. Вот, парень, отнеси шесть пенни в «Петуха» от моего имени и притащи пару кувшинов светлого эля, чтобы мне было легче разбудить бойца… — Кэп протянул монету.
Мальчишка выпрямился и с сомнением посмотрел на него:
— Что скажут мои, если увидят, как я таскаю выпивку для соперника? Сегодня утром должен приехать лорд Ледбери, чтобы встретиться с Хини и обговорить с ним бой. Он выделил призовые и сам поставил пятьдесят фунтов на нашего бойца. Что скажет его светлость?
— Он скажет, что ты добрый христианин, парень. Громила не сдвинется с места без пива, не проснется без него и уж точно не сможет без него драться. Там получится пенни сдачи — оставь его себе за труды.
Мальчишка задумался на секунду, потом схватил деньги и побежал к концу запруды, где стояли краснокирпичные здания складов и дом смотрителя шлюзов, а над водой тянулись ряды поворотных кранов. Кэп встал, посмотрел пареньку вслед, потом склонился к лестнице, ведущей под палубу, и постучал по крыше рубки: три громких удара раскрытой ладонью по угольно-черной железной поверхности.
— Подъем, Билли Перри! У тебя будет пиво к завтраку. Просыпайся, Билли Перри! Просыпайся, красавчик, ибо сегодня ты сорвешь куш!
Изнури донесся утробный звериный рык, потом глухой грохот; рык превратился в долгий раскатистый рев, от которого содрогнулась низенькая закопченная рубка, после чего Кэп вернулся к сиденью возле румпеля, плюхнулся на него и улыбнулся.
— Я уже отправил паренька за пивом, малыш Билли…
Дверь рубки с пронзительным скрипом отворилась, и появился Билл Перри, ссутулившись и пригнувшись.
Злобно щурясь в свете солнечного сентябрьского утра, он устало преодолел три ступеньки до палубы и выпрямился в полный рост. Рубашки на нем не было, только мешковатые длинные серые кальсоны на пуговицах. Ростом в шесть футов и четыре дюйма, Билли обладал широкой и круглой, будто дубовая бочка, грудью, а плечи его напоминали ветви старого дерева. Он загорел до насыщенного коричневого цвета, если не считать старых шрамов на плечах и груди, которые неестественно белели осколками слоновой кости на темном фоне кожи.
