Сталей оттолкнул старуху, совершенно голую и с ног до головы перемазанную килечным соусом, — не давешняя ли это бабка? — и полез на бетонную тумбу. Впереди, там, где из площади вздымалось основание Стены, людские головы клубились одним кочковатым морем. Люди шли, одетые и голые, женщины, старики и дети, и взрослые мужчины, они шли и уходили в Стену. Старлею даже показалось, что он слышит жадное чавканье и урчание, — но, возможно, это чавкала под ногами плоть задавленных и урчали предвкушающие сытный пир сааабааачкиии. Старлей приподнялся на цыпочки, чтобы видеть лучше, но кто-то ухватил его за штанину и потащил вниз. Он забарахтался и заорал от ужаса, потому что стало ясно — и ему быть раздавленным. Крепкие пальцы ухватили Старлея за шиворот и выдернули из-под ног толпы.
— Спасибо, Кир. Считай, с меня причитается.
— Дебил. Ты что, не понимаешь — ты мне нужен живым.
Толпа неумолимо подтаскивала их к Стене. Даже пожелай они сейчас развернуться, даже воспламени Старлей огонь в тысяче сердец за раз, на смену воспламененным пришла бы новая тысяча. Так затягивает вглубь морское течение: выгребай не выгребай, а все равно окажешься на дне, в темной прохладной мгле. Только эта мгла не была прохладной. От Стены несло жаром, и она тонко и ровно гудела, как перегревшийся радиатор.
— Блин! Ну и что теперь?
— Теперь, — Кир взял Старлея за руку и сжал так, что у того слезы на глаза навернулись, — теперь мы пройдем сквозь Стену. Или окажемся в ней с этой толпой идиотов. Up to you.
Старлей закрыл глаза, как будто увиденное могло убедить его остаться внутри. Уже навсегда.
— И нечего там видеть, — пробормотал Старлей, перешагнул через что-то мягкое, кинувшееся ему под ноги, сделал еще шаг — и сметанистая паутина сомкнулась вокруг него.
Прекрасен лес в осенней позолоте. Прекрасен он по утренней поре, когда лягушки квакают в болоте, и тонко плачет иволга в норе. Или дыре. Или, наконец, в дупле, где бы она там ни плакала.
Лес был и вправду прекрасен. Раскинувшийся на холмах и наряженный во все оттенки рыжего, золотого и алого, с редкой темной зеленью хвойных пород. На полянке в самой середине леса был разбит лагерь. Над весело потрескивающим костерком висел котелок, в котором закипала вода для чая. В чаще тюкал топор: кто-то рубил дрова. Присевший у костерка с ручкой и блокнотом Игрек мучительно морщился. Когда сзади послышались шаги, он с облегчением отбросил исчерканный блокнот и обернулся.
— Представляешь, совсем писать отвык. Все печатал и печатал, и теперь, как дурак, все вспоминаю, как же эти кривульки от руки выводить.
Кир ничего не ответил. Он присел на корточки у костра, поддел на веточку котелок и поставил его на землю. Развернул бумажный пакет и засыпал в котел заварку. Игрек вздохнул:
— Все грустишь? Правильно, грусти. Ирка такая девчонка была, надо, чтобы о ней погрустили. А я не могу. После того как эта мегера меня в губы поцеловала, совсем не могу грустить.
— Не мегера. Медуза, — автоматически поправил Кир.
— Whatever.
— И она стоит у тебя за спиной.
Игрек подпрыгнул и обернулся, но Медузы, конечно, там не было.
Послеобеденные часы Медуза предпочитала проводить в железной бочке с водой. Бочку с большим трудом отыскали на старой автозаправке Марсий и Старлей, и до сих пор бочка попахивала бензином. Медузе это не нравилось, но даже пахнущая бензином вода лучше, чем никакой воды вообще.
— Я пересыхаю, — томно стонала Медуза. — Мне нужен океан.
— Будет тебе океан, — обещал Кир таким голосом, что сразу становилось понятно: не увидеть Медузе океана как собственных ушей. За неимением оных. Слышала она боковой линией, и слышала, надо сказать, преотлично, поэтому Игрек на всякий случай понизил голос.
— А я расчеты почти закончил. Если Старлей не врет и не ошибается, вечером узнаем, в какую точку ей засадить.
Кир опять ничего не ответил. Обняв колени, он смотрел в огонь. В лесу смолк топор, завизжала пила, и тут же сварливо заругался Лешак: «Сухостой рубите, ироды, сухостой! Что ж вы по живому дереву!» Заржал Старлей, тоненько захихикал Марсий. Спускались сумерки. Кир смотрел в огонь долго, до тех пор пока угольки не подернулись золой. Лишь в центре еще алели редкие искорки. Тогда из углей высунулась уродливая башка Саламандра.
— Да что вы, очумели, что ли? Холодно, блин!
Кир встал и подкинул в костер дров. Саламандр завозился, устраиваясь поудобней, отогревая рыжую, в черных пятнах шкуру.
Ночью пошел дождь. Дождь залил костер, и жалобно стенающий Саламандр очутился посреди большой лужи. От лужи шел пар. Вода, соприкасающаяся с кожей Саламандра, пузырилась. Дождь промочил палатки, и над лагерем стояли стоны и ругань. Лишь Медуза блаженствовала. Она вылезла из бочки и дефилировала под толстыми струями, покачивая бедрами, как модель на подиуме. Щупальца ее фиолетово светились. Медуза и обнаружила скрывающуюся в кустах беженку. Не особенно церемонясь, она выволокла беглянку на середину поляны и заверещала: «А вот кто шпионку поймал!»
