– Ставней не хватило? Подожди, не отвечай. Я знаю, из окна видно что-то определенное, что-то ужасное для хозяев, настолько ужасное, что невозможно смотреть, даже плотные шторы не спасают от этого. Что видно из окна? Ты был внутри?
– Вообще-то нет, здесь административное здания, и я не…
«И я не думаю, что стоит туда соваться», – хочу сказать я, но в этом нет никакого смысла, потому что мы уже идем туда.
– Мы по поводу трудоустройства, – заявляет Дина вахтеру.
– Второй этаж, на двери табличка «Отдел кадров», – отвечает он, даже не рассмотрев нас. А зря, Дина – в джинсовом комбинезоне и кедах, я – в строгом костюме. Очевидных причин, по которым нас интересует совместное трудоустройство в этой конторе нет.
Пробираемся по коридору – деревянный пол, покрашенный коричневой, облезшей местами, краской, гипсовые розетки на потолке и бесчисленные современные, почти пластиковые, двери. Тишина. Единственный человек, которого мы встретили – девушка с чайником. Она удивленно на нас взглянула и молча пошла по своим делам.
Наше несуществующее окно приходится на коридор. Показываю Дине стену:
– Должно быть здесь. Раньше это была проходная комната, видишь, какой коридор узкий, так раньше не делали и розетки на потолке не по центру, комнатушки нарезали уже потом.
Дина трогает стену, но деревянные панели на ней ничем не отличаются от соседних, потом пробует открыть следующее окно. Оно не поддается. Кажется, его не открывали никогда.
Я открываю сам. Дина довольно выглядывает.
– Так и думала. Видишь здание рядом, на нем есть балкон с кованной оградой, отсюда его уже не видно, только если высунуться по пояс, а из предыдущего окна его еще не видно. Кто-то не хотел видеть этот балкон. Кто-то его ненавидел, но не хотел уезжать, хотел жить в своем доме. Может, там прошли его лучшие годы, а он был вынужден продать дом, и балкон напоминал ему об этом. Может, там жил его успешный конкурент или человек, которого он безответно любил или любила, и он замуровал окно, чтобы не витать в иллюзиях, а жить своей жизнью. А может, там был игровой притон, а владелец дома страдал зависимостью. А может, балкона не было, может, и здания не было, может, может быть… Это же – площадь, может быть, там было место казни или лавка мясника, что-то, на что, владелец не хотел смотреть.
Дина вопросительно смотрит на меня, ждет ответа.
Я его знаю – окно замуровали во время войны, застеклить возможности не было, а вот кирпичи нашлись. Всё лучше, чем мерзнуть под зимними ветрами. После войны фасад обновили, замазали штукатуркой, не разбираясь, что одного окна не хватает. Потом опомнились и нарисовали для симметрии. Случилось это после многочисленных жалоб по поводу изменения облика здания. Нарисовать же окно проще, чем прорезать еще одно или замуровать то, что есть. Дине я про это не говорю, ее версии гораздо интереснее.
– Всё может быть, – отвечаю ей.
На закате мы отправляемся в лес у водохранилища. Лес пустой. Только мы. Идем молча. Дина что-то щелкает, рассматривает кору деревьев, одинокие листья, свисающие с них. Она ничего не показывает, но я слежу за ее взглядом, за ее кадрами и тоже начинаю замечать узоры ветвей, неповторимую структуру коры, естественную цветовую палитру, замысловатые линии, пропорции крон и стволов. В этом, определенно, что-то есть.
Наконец, мы находим то, что ее заинтересовало – большая поляна, на ней одинокий дуб с сухими листьями. Они почему-то всё еще держаться за ветки, хотя им уже положено валяться на земле, рядом с листьями других приличных деревьев.
– Неприличный дуб.
– Может, наоборот приличный, все уже разделись, а он один не сдается. Может, и до весны продержится, упертый. Нужно подождать, – говорит Дина и устанавливает штатив. – Сейчас солнце начнет садиться и подсветит наш дуб, в контровом свете листья станут бордовыми, как запекшаяся кровь, а вдалеке за дубом фон – черные стволы деревьев, пожухлая трава, вспоротая пожарной полосой с глиной. Красота. В самый последний момент, когда солнце почти уйдет, мы его сфоткаем, потом сделаем еще пару кадров в сумерках без солнца, а позже совместим эти кадры и чуть-чуть дорисуем.
Ждем. Понимаю, почему язычники выбирали такие поляны и дубы, всё как говорит Дина: солнце на несколько минут сделало листья красными, кровавыми, и быстро село, скрылось за лесом. Осталось ощущение, что мы застали место преступления, увидели проступившую кровь. Может быть, тут веками проходили кровавые обряды, вон и камень подозрительный. Дина тоже его заметила, но не щелкает, недовольно пританцовывает у штатива, кадр уже выставлен. Темнеет быстро, ночь уже захватила лес и подбирается к поляне. Тихо. Мне стало не по себе, и если бы не близость Дины, я бы предпочел дать отсюда деру и больше никогда не возвращаться. Наконец, кадры сделаны, и мы возвращаемся обратно.
