Обычно он возвращался с работы не раньше шести, поэтому Джои решила, что дверца машины хлопнула где-то по соседству. Когда затряслась дверная ручка, Джои натянула джинсы, вылетела из ванной, схватила нож с ковра и закатилась под кровать.
Шаги, вроде бы тяжелее Чазовых, без остановки прогрохотали через гостиную в коридор. Джои затаила дыхание. «Черт, — подумала она, — я не смыла за собой. Если он заметит, все кончено».
Она перебросила нож в правую руку и проверила, хорошо ли он лежит. Шаги приблизились к ванной.
«Я выбрала самый идиотский на свете способ попасться, — мрачно подумала Джои. — Раз в жизни забыла спустить воду».
Когда работаешь бригадиром на ферме, жизнь намного проще. Если нужны деньги, просто вычитаешь их из жалованья рабочих. Они почти никогда и слова поперек не скажут, потому как боятся, что ты их сдашь службе иммиграции.
Тул вдруг подумал о Морин, старой леди в «Неземном поместье», такой одинокой, лежит и помирает бог его знает от какого ужасного рака. Чертовы медсестры ленятся даже поднять ее с койки и отнести в душ или отхожее место. «Морин поменялась бы местами с этими актрисками, не раздумывая, — решил Тул. — Она бы улыбалась, и махала бы фотографам, и была бы так благодарна богу, что больше не болеет».
Он выключил телевизор и потащился на кухню, опустошил холодильник и принялся наполнять его «Маунтин Дью». Вскоре доктор подошел к двери и спросил Тула, что это он, во имя господа всемогущего, тут делает.
— А по-твойму как? — отозвался Тул.
— Но ко мне должны прийти друзья! — Чарльз Перроне достал из коричневого пакета бутылку белого вина.
— Влазит, — успокоил Тул. Он протянул Чазу свою пульсирующую руку: — Слушь, глянь-ка, никакой заразы нет?
Чарльз Перроне отреагировал так, словно ему ткнули в лицо тарантулом. Он отпрянул и сказал:
— Я ведь уже говорил, парень. Я не такой доктор.
— А
— Я биолог, а не медик, — ответил Чарльз Перроне. — Изучаю загрязнение воды. — Он скорчил гримасу, когда громила предъявил ему на экспертизу свои прокушенные кулаки.
— Одного парняги пасть, — сообщил Тул, — налетела прям на мой кулак. Как по-твойму, нет инфекции?
— У меня в рюкзаке бинты и мазь с антибиотиком. Сейчас принесу.
— Пасиб.
Тул расчищал в холодильнике место для вина и недоумевал, зачем это доктору по грязной воде занадобился телохранитель.
Чарльз Перроне сказал уже помягче:
— Понимаешь, ко мне тут скоро друг должен зайти.
— Рад за тебя, — пожал плечами Тул.
— Я имею в виду, может, ты оденешься, а?
Тул глянул вниз.
— Ну ваще-то мне и так удобно. Мож, я спать лягу.
— Спасибо, — сказал доктор. — Огромное спасибо.
Чаз зашел в ванную, закрыл дверь и достал из кармана синие пилюли. Дружок-гольфист сказал, что нужно около часа, и посоветовал на первый раз много не принимать, для начала выяснить пороговую дозу. Чаз проглотил две таблетки и запил их водой из-под крана. В зеркале он увидел, что Тул нассал в унитаз с опущенным сиденьем и даже не удосужился смыть за собой.
— Вот свинья, — проворчал Чаз. Он обернул руку бумажной салфеткой и яростно нажал на рычаг.
«Что вообще этот идиот тут делал?» — задумался Чаз. Небось засорил туалет в гостевом санузле этой своей чертовой сальной шерстью.
Чаз в спешке принял душ, позвонил Рикке и попросил заехать.
— У меня для тебя сюрприз, — пообещал он.
— Я не в настроении.
— Да ну, приезжай.
— Я плохо себя чувствую, — отказалась Рикка. — Пораньше лягу спать.
Чаз Перроне неважно понимал женщин, но до него дошло, что Рикка расстроена.
— Поговорим, когда приедешь, — предложил он. — Я все исправлю.
— Я же сказала, Чаз. Я остаюсь дома.
— Не сегодня. Пожалуйста. Ради меня.
— Позвони на выходных.
— Погоди, Рикка, это из-за того, что случилось в обед? Все снова нормально, киска, я о том и говорю. Лучше и больше, чем раньше, обещаю…
— Ты меня совсем не слушаешь, — отрезала она. — Я напилась. У меня был отвратный день, так что спокойной ночи, Чаз.
И она бросила трубку. Чаз Перроне выругался и сгорбился на кровати. Ради Рикки он купил синие пилюли. Он хотел показать ей (ну, и себе, если честно), что трудности временны и легкопреодолимы.
А теперь у него в штанах зашевелилось, медленно и нарочито, словно развертывались кольца проснувшейся змеи. Предвкушая эрекцию, мать всех эрекций, Чаз с отчаянием смотрел в будущее, в котором ему не с кем ее разделить. Часы неумолимо приближали миг полной боевой готовности, но выбор партнера был прискорбно ограничен. В отличие от многих его друзей, у Чаза не было безотказных подружек, которых можно вызвонить в случае внезапной необходимости. Женщины, с которыми он спал, как правило, рвали с ним, как только его гнилое нутро выплывало на свет — обычно через два-три месяца после первого свидания. В результате имена в Чазовой записной книжке делились на две категории: бывшие подружки, которые ненавидят его, и текущие подружки, которые рано или поздно возненавидят его.
