Совсем забыла, что через два дня я получу свои деньжата и смогу купить такой же «Мерседес». И небольшой особнячок в районе Крестовского острова.
Я улыбнулась своим мыслям и Алексею Титову заодно.
…Ресторан назывался «Анаис», и швейцар у входа распахнул перед нами дверь с истинно французской галантностью.
– Ваша частная собственность? – небрежно спросила я у Титова.
– Нет. Я не ужинаю в своем ресторане.
Достойный ответ. Алексей Алексеевич Титов, несмотря на свое богатство, нравился мне все больше и больше. Да что там говорить, к концу вечера я почувствовала легкое покалывание в пальцах. Первый признак влюбленности. Он и сам почувствовал это.
– Ну что, – спросил он, поднимая бокал с вином. – Больше не испытываете ко мне классовой ненависти?
– Счастливо излечилась.
В ресторане мы снова перешли на «вы», это больше соответствовало свечам, неспешной перемене блюд и интимному полумраку.
Он накрыл мою руку своей, и тут я вдруг подумала о до сих пор не всплывавшем настоящем хозяине картины из деревни Лялицы.
Лялицы. Вот что было нашим с Лаврухой упущением. Мы пробили все возможные каналы, пытаясь установить принадлежность картины, и не позаботились только о друге Аркадия Аркадьевича Гольтмана. Он может возникнуть в самый последний момент и предъявить права на картину. От этой мысли у меня похолодел затылок.
– Что с вами, Катя? – встревоженно спросил Титов.
– Мне нужно позвонить.
– Так срочно? – ему явно не хотелось выпускать мою руку.
– Один-единственный деловой звонок.
– В двенадцать часов ночи?
– Я же имею дело с богемой, – пора напомнить ему, что, кроме всего прочего, я являюсь владелицей галереи.
Титов достал из кармана сотовый и протянул его мне.
– Нет. Мне не хотелось бы… Это конфиденциальный разговор.
– По поводу картины? – неожиданно холодно спросил Титов.
И сразу разонравился мне. Я была лишь средством, целью оставались «Всадники Апокалипсиса».
– Именно по поводу картины.
– Надеюсь, вы замолвите за меня словечко? – сразу же сменив тактику и сладко улыбнувшись, спросил Титов.
Я положила локти на стол: классовая ненависть вспыхнула с новой силой.
– Зубки не на Ломоносовском фарфоровом заводе делали? – спросила я.
– Нет.
– Вот что, Алексей Алексеевич, давайте условимся. Если вы так уж фанатично хотите обладать картиной, то роете не в том направлении. Вряд ли я смогу вам пригодиться. Картина уже выставлена на аукцион. Я ничего не могу сделать в обход хозяина. Теперь все решают только деньги.
– Сколько комиссионных вы должны получить в случае продажи?
– Думаю, это не ваше дело.
– Я дам вдвое больше, если поможете мне заполучить ее.
"Заполучить” было очень точным словом. Титов не смыслил в коллекционировании ни уха ни рыла, вряд ли он даже знал о наличии в истории голландской живописи такого художника, как Лукас ван Остреа. А его треп о миллионе долларов наличными был обыкновенным блефом: даже преуспевающему бизнесмену не так просто вытащить из кармана (или из производства) такую сумму. Но почему он так домогается «Всадников»?
– Говорят, что это створка триптиха, – он внимательно посмотрел на меня. – Это правда?
– Допустим.
– А еще говорят, что женщина, изображенная на ней, – копия вы. Это правда?
Я едва не упала со стула: из инстинкта самосохранения мы делали упор на «Всадников», по возможности замалчивая Деву Марию. Фотографии картины нигде не публиковали а цельное представление о доске имели только несколько специалистов-экспертов.
– Откуда вы знаете?
– Агентурные данные. Это правда, что вы похожи?
– Слухи сильно преувеличены. По лицу Титова пробежала едва заметная тень разочарования.
– Зачем вам картина, Алексей? – спросила я. – Вы ведь не коллекционер.
– Собираюсь им стать.
Ну конечно, в богатых домах это считается хорошим тоном.
– Знаете, что я вам посоветую? Если у вас так много лишних денег, начните с Ван Гога. Семьдесят восемь миллионов за вариант «Подсолнухов», как вам?
– Никак, – честно признался Титов.
– Не любитель Ван Гога?
– Говорят, что это очень редкая вещь. Что этот художник оставил после себя три картины. А эта – четвертая.
– Вы вообще когда-нибудь слыхали о Лукасе ван Остреа? – Мой тон стал подозрительно похож на тон Херри-боя.
– В общих чертах.
Ничего ты не слышал вплоть до последнего благословенного августа. Это и ежу понятно.
– Он не слишком ценится на рынке, – продолжала запугивать я бензинового короля.
– А почему же за него так много просят?
– Редкая вещь. Ни одной из картин Остреа нет в частной коллекции, – тут я снова вспомнила деревню Лялицы.
– Вот видите! Ни одной, – Титов удовлетворенно откинулся на стуле.
