– Я сейчас не при исполнении, – он устроился напротив. – Заходил к приятелю, он здесь недалеко живет, на Смоленке.
– Да ладно вам заливать. Лучше скажите правду – пасете меня? Установили наружное наблюдение?
– Сдаюсь, – он опустил глаза и поболтал ложкой в кофе. – Но это личная инициатива.
– У меня умер кот, – непонятно почему сказала я.
– Сочувствую. Он болел?
– Да нет. Просто умер, и все. Его звали Пупик. Пупий Саллюстий Муциан…
– Красивое имя.
– А как ваши расследования?
– Движутся потихоньку. Говорят, вы продали очень редкую картину? – Марич проявил удивительную осведомленность, и это лишний раз убедило меня в том, что он появился в «Пирате» совсем не случайно.
– Говорят, – осторожно ответила я.
– И получили большие комиссионные?
– Пока не получила. А вообще – это не ваше дело.
– Как знать… Как знать, – он нанес первый, очень осторожный удар. – И что это за картина?
– «Всадники Апокалипсиса». Пятнадцатый век. Лукас ван Остреа. Вряд ли вам что-нибудь скажет это имя. Оно известно узкому кругу специалистов, – еще каких специалистов, если внести в их реестр Херри-боя.
– И за сколько же вы ее продали?
– Это коммерческая тайна. А что еще говорят?
Марич запустил руку в аквариум на подоконнике и приподнял ящерицу за хвост. На меня он даже не смотрел.
– Редкостная гадость, – ящерица и вправду выглядела не очень аппетитно. – И морда какая-то фальшивая.
– Приходите в другой раз. Будут гуппи и испанские дублоны. Они здесь часто меняют экспозицию. Большие затейники.
– Да. Больших затейников у нас полно, – Марич снова провел маневр: теперь это было обманное движение. – Еще говорят, что это не просто картина, а створка триптиха.
– Верно, – я забарабанила пальцами по бокалу. – Двухстороннее изображение.
Марич достал из кармана маленькую записную книжку профессионального филера.
– «Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te», – почти по складам, не отрываясь от книжки, прочел он. – «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе». Красиво звучит, правда?
– Не могу с вами не согласиться, – в душе моей звякнул страх, но я решила держаться до конца. Пусть Марич открывает карты первым.
– «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе»… – задумчиво повторил Марич и посмотрел мне прямо в глаза. Вот ты и попалась, воришка, читала я в его бесстрастных зрачках. Будешь знать, как мародерствовать и вести следствие по ложному пути.
– Это вы обо мне? – нагло спросила я и закинула ногу за ногу. – Я польщена.
– Я тоже польщен. Девушка с картины похожа на вас.
– Завтра же перекрашусь под ореховое дерево…
– Не стоит. Вам идет рыжий цвет. А вот красть вам совсем не идет. Началось!..
– Красть? Что вы имеете в виду? – ни один мускул не дрогнул на моем лице.
– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. То досадное недоразумение с бывшим мужем вашей подруги.
– А что? Вскрылись какие-то новые обстоятельства дела?
Судя по всему, запаса прочности Маричу не хватило, он заиграл скулами и в упор посмотрел на меня.
– Это старые обстоятельства дела. Я говорил вам о похищенном. В каталоге у Гольтмана была указана одна картина. Она называлась «Рыжая в мантии». А в последней описи коллекции эта картина отсутствует.
– Что вы говорите!.. Ее тоже украли?
– Не валяйте дурака! Вы прекрасно знаете, что «Рыжая в мантии» и картина, проданная вами на аукционе, – одно и то же.
Больше всего мне хотелось забиться под стол и захныкать, и я с трудом поборола в себе это сладкое детское желание. Нужно идти до конца.
– Ошибаетесь, капитан. Я не продавала картину. Я продала створку от триптиха. Вам подтвердит это любой эксперт.
– Плевать я хотел на экспертов, – он нетерпеливо ударил ладонью по колену. – Это одна и та же картина. И мы с вами знаем это.
– Я ничего не знаю. Эта ваша… как ее… «Рыжая в мантии»… Она заявлена в розыск?
Сейчас или никогда. Если Иосиф Семенович Гольтман, этот недорезанный любитель сюжетов и символов, подвел меня, если дал показания, что я запугивала его… Мне труба.
Но Иосиф Семенович оказался пугливой душкой, он не подвел, – именно поэтому Марич сейчас молчал.
– Так она заявлена в розыск? – повторила я свой невинный вопрос. Он прозвучал издевательски.
– Нет, – сдался Марич. – В розыск она не заявлена. К сожалению.
– Почему же – к сожалению?
Марич перегнулся через стол и прошептал:
– Потому что я не могу ухватить тебя, хотя уверен, что ты не такая овца, какой кажешься!
– А я кажусь вам овцой? – продолжала издеваться я. – Очень жаль. Хотелось бы казаться Марией Египетской[19].
– Ты кажешься мне отпетой сукой, к тому же неразборчивой в средствах. И ты плохо кончишь, обещаю тебе.
– Я буду жаловаться на вас вышестоящему начальству, капитан. В подразделение внутренних расследований. Оскорбляете, угрожаете, пытаетесь навесить на меня какое-то дело… Вам что, больше всех надо, Кирилл Алексеевич?
– Мне не нравится история с картиной, – он уже и сам сожалел о своем внезапном порыве. Нужно помочь капитану укрепиться в этом своем сожалении и постараться быть с ним помягче. – И я подозреваю, что вы как-то причастны к краже у Гольтмана.
