– Ну, как вам сказать, – под его девственно-негодующим взглядом я почувствовала стыд за все достижения человечества в этой области – от «Камасутры» до непристойных картинок в вокзальных туалетах. – Любопытно было бы взглянуть.
Лучше бы я начала с чего-нибудь романтического. С Круглой лютеранской церкви, например. Или со старого Еврейского квартала.
– Я не люблю Амстердам. Не люблю приезжать сюда. Слишком много народа.
– И Лукас ван Остреа тоже так думал?
– Лукас ван Остреа никогда не работал в Амстердаме. В его время это был самый обыкновенный, ничего не значащий городишко.
Теперь все понятно, Херри-бой, можешь не продолжать. Амстердам в его нынешнем виде не застал Лукаса Устрицу, Амстердам принадлежит золотому семнадцатому, рембрандтовскому веку. А Устрица – это самый конец пятнадцатого…
…Херри-бой оказался дрянным экскурсоводом: он нехотя обвез меня вокруг площади Дам и остановился на углу Дамрак. Несколько минут я молча созерцала белеющий вдали памятник Свободы, который был обсижен молодняком, как мухами. Молодняк сидел и лежал прямо на брусчатке: замечательная западноевропейская непосредственность.
– Ну, валяйте, рассказывайте, Херри…
– О том, что я обнаружил? – оживился Херри-бой.
– Об Амстердаме.
Как только он открыл рот, я поняла, что не стоит его мучить. В конце концов, у меня впереди целая неделя, я обязательно вернусь сюда и поброжу по этим улицам. Сама. Без нудного Херри. Он сделал все, чтобы изгадить мне первую встречу с городом, в котором я никогда не была. Он постарался. Он не успокоится, пока не отправится в этот свой Мертвый город вместе со мной. Странное словосочетание – Мертвый город, – совершенно неуместное здесь, в Амстердаме, наполненном людьми, домами, каналами, машинами и велосипедами. Феерическое зрелище, летние каникулы господа бога.
И все же Херри решил подсластить пилюлю: мы проехались с ним по набережным каналов – Аудезайтс Ворберхвал, Сингель, Херенхрахт, Принсенхрахт («Самый знаменитый из каналов, Катрин, – выдавил из себя бесстрастный Херри-бой. – Он очерчивает границы центра города»), Аудесханс… Амстердам очаровал меня, как очаровывает голая египетская кошка, надменная и исполненная сознания собственной исключительности. Я никогда не была влюблена в Питер, а теперь готова приковать себя цепями к Амстердаму. Когда я вернусь домой, то целыми часами буду стоять перед Новой Голландией, спиной к постылой площади Труда, – еще будучи здесь, я уже знала это.
Через час я попросила у Амстердама пощады.
Для подписания акта о капитуляции была выбрана Рембрандтеплейн, очаровательная площадь со сквером и памятником Рембрандту в самой сердцевине. Площадь кишела маленькими уютными кафе: самое время для позднего обеда. Или раннего ужина. Неужели это я, Катя Соловьева, брожу сейчас по Западной Европе, как по собственной кухне? Я предложила Херри-бою перекусить, но это вполне разумное предложение было почему-то встречено в штыки.
– Не волнуйтесь, Херри, – мягко сказала я. – Я заплачу за себя сама. У меня есть деньги.
– Мне не нравится это место… Эта площадь. Здесь рядом есть другая, Торбекеплейн. Пойдемте туда…
– Но почему? Здесь так мило.
– Пойдемте, – с самым обыкновенным русским нахрапом настаивал Херри-бой.
Странно, Рембрандтсплейн не просто не нравилась Херри-бою, она вызывала в нем активное неприятие. Такое активное, что я вынуждена была повиноваться. Торбекеплейн оказалась совсем недалеко, мы устроились за столиком на террасе кафе и заказали себе салат из цикория и вино. После третьего глотка меня наконец-то осенило.
– Вы просто не любите Рембрандта, Херри!.. Некоторое время Херри-бой молчал: я попала в точку.
– Да. Я не люблю Рембрандта… – сказал наконец он. – Все здесь… как это… ослеплены Рембрандтом. Рембрандтом и Ван Гогом.
А ты, конечно, хотел, чтобы все были ослеплены Лукасом Устрицей, Херри-бой! Чтобы все только о нем и говорили. И чтобы Голландию переименовали в Остреа. И вместо государственного флага поднимали бы на флагштоке шелковую копию какого-нибудь «Запертого сада»! Ревность и обида Херри-боя были такими нелепыми и трогательными одновременно, что мне захотелось погладить его по голове.
– Вы несправедливы, Херри. Рембрандт – великий художник.
– Лукас ван Остреа – вот кто великий художник. А Рембрандт – жалкое подражание. Он украл славу Лукаса. Все они украли…
– Только не говорите об этом искусствоведам, Херри, – я приложила палец к губам. – Иначе они вас просто распнут. И никакого воскрешения на третий день, учтите.
– Лукас – это больше, чем живопись, Катрин. Лукас – это тайна бытия, вы меня понимаете?
Я тяжело вздохнула. Тихо помешанный человек. В каждой клетке его тела сидит Лукас Устрица. В каждой капле его спермы сидит Лукас Устрица. Даже в стеклах его добропорядочных очков видны отблески апокалиптического огня. Лукас Устрица был мастер разводить такой огонь.
– Едемте в ваш Мертвый город, Херри. Иначе вы живьем меня сожрете, и до родины я не доберусь…
Если верить указателям, мы ехали в Харлинген.
