– Я передала вам картину. Чего же еще вы хотите от меня?
– Вы не можете просто так передать ее мне. Алек… Ваш сын заплатил за нее очень большие деньги. Грубо говоря, эта картина совершенно случайно попала в частную коллекцию. Она является национальным достоянием. Я не могу принять ее.
– А я не могу оставить ее у себя… Каждый день видеть вашу физиономию и знать, что мой мальчик умер возле нее…
– Я понимаю ваши чувства, – осторожно сказала я.
– Вы? – она засмеялась сухим безжизненным смехом, подозрительно смахивающим на клекот птицы. – Как вы можете понимать, жалкая продажная девка, охотница до чужого добра!..
– Чужого добра мне не нужно. И поэтому я хочу вернуть картину. Законной владелице.
– Картина останется у вас.
Я не могла взять в толк ту блажь, которая посетила Агнессу. Почему ей так необходимо, чтобы картина обязательно осталась у меня?
– Если вы хотите избавиться от «Всадников»… Вы можете передать ее в дар кому угодно. Эрмитажу, в конце концов. Или голландской стороне, – трепещи, Херри-бой, с тебя причитается за посреднические услуги. – Голландцы проявляют к ней большой интерес, они готовы выложить определенную сумму за ее приобретение. Сюда даже приезжал специалист по творчеству художника…
– Очкарик из твоей банды, – неожиданно выпалила Агнесса. – Такой же беспринципный, как и ты… Явился ко мне, когда Алешу еще не похоронили…
Херри-бой, Херри-бой, ты всегда бежишь впереди поезда!..
Выплеснув ярость в чашку с остатками кофе, Агнесса Львовна немного успокоилась.
– Что я должна сделать, чтобы эта картина навсегда исчезла из моей жизни? И вы вместе с ней?
– Вы настаиваете? – мне до смерти не хотелось воссоединяться с картиной, и я тянула время.
– Настаиваю. Быть может, когда-нибудь она также убьет тебя, как убила моего сына…
Вот оно что! Попытка всучить мне «Всадников» вовсе не блажь, а тонкий психологический расчет обезумевшей от горя женщины. Рафинированная месть диссидентки.
– Вы же материалистка, Агнесса Львовна… Вы должны понимать…
– Алеша никогда не жаловался на сердце. Он был абсолютно здоров. Абсолютно. Я не верю в его сердечный приступ, – она все еще не могла поверить в его смерть.
– Даже не знаю, что вам сказать… Жаик осторожно сжал локоть старухи.
– Все в порядке, милый, – Агнесса взяла себя в руки. – Какие бумаги мне необходимо подписать?..
…Через час я вышла из нотариальной конторы обладательницей картины. Перспектива оставить «Всадников» у себя мне вовсе не улыбалась, и я решила избавиться от нее при первой же возможности. Нужно позвонить Херри-бою, снова вызвать его сюда и начать подготовку документов к передаче «Всадников». Это потребует определенных усилий с подключением всевозможных комиссий по культурным и перемещенным ценностям. А если они не увенчаются успехом – что ж, остаются музеи. Даже Эрмитаж почтет за честь иметь в своих фондах Лукаса Устрицу…
Но дозвониться до Херри-боя я так и не смогла. Он проявился сам и теперь вдохновенно сопел в трубку.
– Вы прилетите в Голландию, Катрин?
– Да. Только свяжитесь со своим консульством, чтобы мне быстрее оформили визу. По какой-нибудь линии культурного обмена.
– Конечно. Вы поразитесь тому, что я обнаружил.
– Вас тоже ждет сюрприз, Херри, – великодушно сказала я, хватит держать устричного фанатика в неведении.
– Это касается «Всадников», Катрин?
– Возможно. – Никакой интриги, никакого флера, я даже рассердилась на Херри-боя.
– Жду вас в Амстердаме, Катрин. И привет, как это есть… charming[22] Лаврентию.
…Десять дней ушло на созвоны и формальности в консульстве. И вот теперь я летела в Амстердам. Картина была помещена в один из банков – так было спокойнее для всех, и для меня, как для новой владелицы, прежде всего. За два часа до отлета мы с Лаврухой сидели на кухне и глазели на крошечный кусок парка за окном. После невыносимо жаркого лета природа как будто спохватилась: сентябрь выдался прохладным.
– Счастливая. Едешь в Голландию, – вздохнул Лавруха.
– Мог бы поехать со мной.
– Не мог, ты же знаешь… У нас с Ванькой халтура. Реставрируем росписи в музыкальной школе, бывшей гимназии. Вроде как кисти незабвенного Рериха Николая Константиновича.
– Разве Рерих когда-нибудь делал росписи в гимназии?
– Я же не сказал, что это конкретно Рерих… Сказал – вроде как… Ну, привет неистовому голландцу. Я там тебе пару бутылок «Балтики» в сумку сунул. Передашь ему. И не вздумай в самолете высосать!
– Ладно тебе…
Уже перед самым выходом из квартиры меня остановил телефонный звонок. Времени было в обрез, но я все же сняла трубку.
– Катька, это я! Дома тебя не застать…
Жека.
Я почувствовала угрызения совести. За две недели мы так и не удосужились съездить к ней. Я не знала даже, в курсе ли она, что Алексей Титов умер в разгар вечеринки, на которую я затащила ее почти силком. Голос Жеки, искаженный помехами, пропадал и появлялся снова: видимо, на линии были неполадки.
– Ты откуда? – спросила я.
– Из дом…..егодня только вернулись…
– А почему такая отвратительная слышимость?.. Алло, ты пропадаешь все время.
– Лавруха-младший уронил телефон… Корпус развалился…
Треск и шипение становились невыносимыми.
