— Уж подлинно басурмане, — плюнул на пол другой боярин, с большим животом и окладистой бородой. — Как их господь бог терпит?!
— Еще и не то… — собрал бороду в кулак Кишкин. — Чародейство видели, подлинное дьявольское наваждение. Шкатулка прехитрым делом устроенная, как отомкнешь, — почнут в ней люди ходить, как бы живые.
Вышел от государя немец Иоганн Пфейфер. Бояре насторожились, подняли бороды. Перестали шептаться в углу сеней Стрешнев с Долгоруким. Дверь в Крестовую палату отворилась, и в сени вышел комнатный стольник.
— Великий государь Алексей Михайлович повелел предстать пред светлые очи свои Артамону Сергеевичу Матвееву! — громко вскричал он.
А Матвеева нет ни в сенях, ни на крыльце. Отправился на мельницы. Послали гонца, всегда тут же сидящего в готовности.
— Нет, Семен Лукич, пусть у меня язык отсохнет, если скажу худое про Матвеева, — шепнул Стрешневу Долгорукий. — Государь в его доме поганые позорища смотрит, да о примирении с Никоном говаривает. Нет уж, избавь. Ордын-Нащекин да Матвеев первые люди теперь у трона.
Не успел Долгорукий договорить, как снова отворилась дверь и стольник позвал к царю Ордын-Нащекина.
Алексей Михайлович сидел возле одного из окон Крестовой палаты на вызолоченном кресле с высокой спинкой и подушечкой из червленого бархата. Он рассматривал лежащий перед ним на дубовом столе, покрытом зеленым сукном, план регулярного сада, оставленный ему немцем. На царе было надето легкое шелковое полукафтанье, украшенное спереди золотыми кружевами и петлями; на ногах — сапоги из красного сафьяна с золотыми и жемчужными прошивками.
Нащекин поклонился до земли и, приняв печальную мину, остановился в безмолвии у обитой красным сукном двери.
— Здравствуй, Афанасий, — весело сказал Алексей Михайлович. — Что скажешь хорошего?
От жарко натопленной ценинной[27]печки лицо царя раскраснелось, белокурые волосы и густая светлая борода еще больше оттеняли яркость румянца.
— Великий государь, — отвечал боярин, — хорошего мне сказать нечего. Но видя твое государево веселие, не хотел бы теперь нарушать его. Дозволь отложить до другого раза.
— Всегда ты, Лаврентьевич, приходишь ко мне мрачный, как ворон, — нахмурился царь. — Что опять случилось?
Ордын-Нащекин повалился ему в ноги:
— Радея о твоей Великого государя пользе, Христом Богом прошу: откинь от дела своего омерзелаго холопа Ордын-Нащекина. Ради дела Государева со всеми боярами остудился, всеми ненавидим и облихован, негде подклонить грешную голову. Ради меня стали казить[28]Государево дело.
