Могу. Только вот почему я вообще должна убеждать?
Я останавливаюсь и смотрю в холенное лицо с рьяным желанием сделать его более мужественным. Пара шрамов от женских ногтей не помешают. И все-то он знает. На все у него есть ответ.
— Все дело в том, что мы судим мир по тем порокам, которым подвержены сами, — говорю я, стараясь успокоиться. Хочется защититься, хочется закричать, что вот я не такая, как вы думаете. Но это глупость. Что, собственно, произошло? Очередная версия моей сексуальной жизни? Унижение? Попытка быть откровенным? Я оценила. Спасибо.
— Поясни, — просит Камиль, когда я отворачиваюсь и иду за Аней. Она уже возле пруда, но без нас нырнуть не решается. Ждет нас, оборачивается и машет рукой.
— Люди религиозные. Не те, что прикрывают Богом свое дерьмо, а те, кто действительно верят в духовность. Считают, что она есть в каждом. Они ищут доброту. Люди, выросшие в грязи, ищут грязь везде и очень часто ею захлебываются. Не доверяют никому и ждут подвоха. Ты общаешься с проститутками, шлюхами, жадными до твоих денег, и будешь видеть это в каждой женщине.
— Ого, какие мудрые познания моей психологии. Только оно так и есть. Все женщины шлюхи. Только одни продают свою пизду за благополучие, а другие за пару буханок хлеба. Мне проще жить, потому что я принял это, а вот Никита верил в светлую любовь одной девочки и надеялся сохранить ее в своей памяти ангелом. Только вот реальность оказалась жестока, — зло усмехается он, жадным взглядом скользя по моим ногам.
Не хочу про Никиту. Не про него сейчас речь.
— Я надеюсь, что однажды появится в твоей жизни женщина, которая изменит твое мнение, — говорю я и поворачиваю голову к Ане. Но по телу проходит озноб, а дыхание перехватывает.
Потому что ее там нет.
— АНЯ! — кричу, как умею громко, сразу подбегая к небольшому обрыву и успеваю заметить только руку. Меня начинает колотить от страха. Вода не мой конек, плаваю плохо. Но, не раздеваясь, прыгаю и сразу ныряю, слушая плеск воды рядом.
Вот только я забываю, как действует на меня глубина. Как она меня любит. Слишком часто я в ней пряталась, слишком часто она меня к себе звала.
Замечаю в мутной воде, как Камиль уже тянет Аню наверх.
Хорошо. Это очень хорошо. Но воздуха все меньше.
Я делаю рывок наверх, но воспоминания глушат разум. Раз, два, три и я вспоминаю, как плохо наверху. Там мужчины и их руки готовы разорвать мою плоть, забрать мою еще не совсем испорченную душу. В ней еще есть вера в хорошее. Но здесь так спокойно. Ласковое течение несет меня все дальше, воздуха на пару секунд, и сознание медленно уходит.
Дальше.
Дальше.
В пустоту.
Такую благодатную, что впору ей отдаться. Но вдруг в руке боль вырывает меня из глубины. Кто-то вытягивает меня из воды на песчаный.
Потом пару секунд спустя солнце, одежда липнет к коже. Мужские крики. Только вот кричит не Камиль.
— Аня… — откашливаю воду, поворачиваю голову, чтобы найти взглядом девочку, но барабанные перепонки раздражает крик:
— Два часа! Два долбанных часа, а ты их чуть не угробил!
— Это случайность! — оправдывается Камиль, насквозь мокрый, как и собственно неоткуда взявшийся Никита. Вот тебе и важная работа.
Мальчишка. Но мальчишка спас меня, и, наверное, мне надо быть благодарной.
— Твое зачатие — случайность!
— Никита! — обрываю я мужскую истерику и прошу. — В машине Камиля полотенце и сухие вещи, надо принести.
— Я схожу, — вызывается Камиль, взглядом благодарит меня и уходит. Он действительно не виноват. Никто не виноват. Иногда происходят вещи от нас независящие.
Я подлезаю к свернутой клубочком Ане, что все еще покашливает, и обнимаю ее.
— Ты как, котенок?
— Это я во всем виновата. Камушек упал, и я оступилась.
— Главное ты жива, а остальное решаемо. Верно, Никит?
Я поднимаю голову, и его напряженное лицо загораживает мне солнце. Он замер статуей и не может двинуться. И слова сказать. С чего бы это?
— Никита?
— Все решаемо, ты права. Я вспылил, прости, Анют, — садится он рядом на корточки, и она сразу обнимает его за шею, утыкается и начинает хныкать. Никита смотрит на меня.
— Ты не умеешь плавать?
— Умею, когда надо, — пожимаю плечами, и невольно сердце стягивает щемящей нежностью от того, как доверчиво девочка жмется к брату.
Именно так я всегда воспринимала образ Никиты. Брата, на которого можно положиться. Это порой давало силы двигаться, бежать, сражаться. Просто фантазия о мальчике, который может вот так тебя обнять. Без сексуального подтекста.
— Никита, — подает голос Аня. — Папе нельзя говорить, а то он Алену опять ругать будет.
— Не понял. С чего бы ему ее ругать? — напрягается Никита, а мне хочется закрыть Ане рот. У них и так из-за меня отношения не очень, а если сын начнет претензии предъявлять? Опять я буду причиной?
— Аня… — предупреждающе кладу руку на детское мокрое плечико, но она продолжает.
— Папочка считает, что она плохо может на меня повлиять. И все из-за какого-то купальника. Но я не понимаю, почему? Если Алена живет с нами, значит она хорошая?
