– Господи, Стасик, что с тобой? – изумилась Марья Ивановна, разглядывая опухшую физиономию Костенко. – Такого карикатуристы не придумают. Как же ты так! Перед самым прогоном!
– Упал, – угрюмо проворчал Стасик, осторожно прикрывая ладонью синяк под глазом. – Шел по улице и тр-рах… об асфальт.
– По-моему, это даже оригинально, – ввязался в разговор Прибудько. – Цезарь с фонарем под глазом! Просто находка!
– Прибудько, вы почему до сих пор не одеты? – строго спросила Марья Ивановна. – Марш переодеваться!
Марья Ивановна ободряюще улыбнулась Костенко:
– Ничего, Стасик. Загримируйтесь получше, а к премьере все пройдет.
Спустя полчаса весь курс собрался в актовом зале. На сцене среди декораций расположились современные юноши и девушки в костюмах древних римлян и египтян. В темном зале появилась крупная фигура Игната Олеговича Капустина.
– Что вам сказать? – задумчиво произнес он. – Что вам сказать?
Игнат Олегович сел в кресло в первом ряду, развел руками и смущенно улыбнулся. Десятки серьезных глаз, внимательно следивших за ним, улыбнулись в ответ.
– Сегодня я прощаюсь с вами, – тихо продолжал Игнат Олегович. – Мне грустно оттого, что так быстро пролетели четыре года.
Он замолчал. Откуда-то издалека донеслась грустная мелодия – первокурсники готовились к экзамену по пантомиме. Игнат Олегович встал и медленно пошел по проходу между пустыми рядами. Его седую голову еще не успела поглотить темнота зала, когда он остановился и вновь обернулся к освещенной сцене.
– Я завидую вам, – сказал он громко. – Вы молоды…
Он сел на свое место, за режиссерский пульт. Его лицо в свете маленькой лампы, прикрепленной к столику, выглядело усталым.
– Да, вот что еще… В силу своей профессии вы всегда будете на виду – старайтесь, чтобы ваша сценическая и реальная жизни, независимо от того, как они сложатся, не слишком конфликтовали друг с другом. Старайтесь быть достойными тех мудрых и благородных слов, которые вы каждый вечер будете говорить людям, заполнившим зрительный зал. Оставайтесь прежде всего порядочными, и это поможет вам быть искренними во всем, что бы вы ни делали на сцене. Это принесет вам самое высокое вознаграждение – власть над человеческими сердцами, власть искусства, вечную и непререкаемую, с помощью которой вы сможете сделать из труса храбреца и, может быть, даже, при известной удаче, из лицемера – честного человека… Судьба уже уготовила каждому из вас его место: кому-то в первом ряду, а кому – в последнем. Иным суждены шумные премьеры, а для других нынешние дипломные спектакли останутся чуть ли не самым большим в жизни праздником. И в том и в другом случае не теряйте достоинства… – Игнат Олегович встал. – Генеральный прогон! – неожиданно звонко прозвучал его голос. – Все по местам!
Актеры один за другим исчезли за кулисами, закашлялся осветитель, на которого шикнула Марья Ивановна, свет стал гаснуть, и сцена погрузилась в сумрак.
– Начали! – крикнул Игнат Олегович.
Тонкий луч софита разрезал тьму, осветив неподвижное и бесстрастное лицо сфинкса.
Легким, почти неслышным шагом вышли на сцену женщина и мужчина. Они держались за руки.
– Любовь? Насколько ж велика она? – спросила женщина.
– Любовь ничтожна, если есть ей мера, – ответил мужчина.
– Но я хочу найти ее границы, – продолжала женщина.
– Ищи их за пределами Вселенной, – сказал мужчина.
Ослепительный свет хлынул в зал. Стены рухнули, и пустыня, разрезанная голубой лентой Нила, простерлась от края и до края земли.
Говорят, что толстые смешные собаки ньюфаундленды – спасатели людей – вымирают. Они исчезают, как исчезли густые хвойные леса, населенные индейцами, бесконечные стада бизонов, быстрокрылые парусники, открыватели новых земель, громоздкие дирижабли, покорители полюсов Земли и многое другое, ставшее сейчас ненужным людям.
Но почему же наши сердца бьются быстрее, когда мы видим маленький белый парус среди стальных гигантов-пароходов? Почему так замирают они, когда сквозь гул бетонных магистралей донесется до нас далекий шум леса? И рвутся вслед одинокому дирижаблю, неуклюже и медленно уходящему в голубую высь…
