– Вот! – обдув пузатые бока и взметя облачко пыли, торжественно изрек Борко. – Я когда внизу в запасах питья шуровал, случайно заприметил этот чудный кувшинчик. Не сразу его и увидишь: в темном углу, паутиной затянутый валялся. Вроде – как бы спрятался. Но разве от моих глаз что-нибудь скроется? Но, вот что занятно, мне показалось, что манит что-то к себе, прям под руку толкает: «Посмотри, не ленись!» Ну, я и не поленился поближе подойти, да глянуть, что это там такое объявиться хочет! Вот его и выудил. Измарался правда, когда доставал. Ну да ладно: и так весь в грязи. Какая интересная посудина! – Борко повертел кувшин. – Что скажешь, Милован? Ты из такого когда–нибудь напитки пивал? А вы, люди, что думаете? Верно, он древний? И в пыли немало лет скрывался. И постарше нашего Любомысла будет, я так думаю. А? Что скажешь, Любомысл? Видел такую посуду? – И Борко с торжеством водрузил кувшин на середину стола.
Да-а, кувшин действительно выглядел занятно: пузатый с узким и высоким как тростинка горлышком. Сквозь зелень на выпуклых боках проступали какие-то бороздки: то ли письмена, то ли рисунки. Само горлышко залито бурой, окаменевшей от времени смолой. А на ней выдавлено что-то шестиугольное, вроде печати.
– Я чего радуюсь-то, – не унимался Борко. – Слышал как-то, что во фризонских странах заведено так: чем старее вино, тем оно лучше. На манер наших столетник медов. И стоит такое вино немало. Да вы сами знаете, чего говорить? Они, тамошние бражники, нарочно вино на долгие годы в землю зарывают и квасят. Не знаю, каково оно на вкус – пробовать не доводилось. Но мне кажется, что древнее того, что в этот кувшин налито, вряд ли кто–нибудь из вас даже нюхал. Если только наш всезнай, Любомысл, пробовал… – Борко достал нож намереваясь сколупнуть печать.
– Постой-ка! – Любомысл протянул руку к кувшину. – Дай сначала глянуть, отковырять всегда успеешь. Действительно, – сдув остатки пыли, и протирая бока рукавом сказал Любомысл, – занятный, даже чересчур! Я похожие кувшины только в одном месте встречал. Фризоны отродясь таких не делали – тут ты ошибаешься, парень. У них обычно кувшины глиняные, а этот медный. Видишь, как позеленел от старости? Никто тебе, Борко, не будет вино в медных кувшинах хранить: вкус не тот; горчить начинает, а потом ядовитым делается.
Любомысл ощупывал выпуклые бока кувшина, с любопытством рассматривал его. Потом, плюнув на печать, стал ее оттирать, пытаясь разглядеть, что на ней выдавлено. После непродолжительного изучения старик хмыкнул: видимо пришел к какому-то выводу.
– Так и есть – это аласунские письмена. Только какие-то необычные: вытянутые. У них эти знаки немного по-другому выписывают. Но о-очень похоже! Да я сразу, как на него глянул, то понял, что кувшин из Непаты или Аласунского Царства. Только там посуду с такими узкими и длинными горлышками, в которые только древко от стрелы пролезет, делают. Жарко, вишь, там: вот и заужено, чтоб влага подольше в нем держалась – не испарялась… Там же пески кругом. Так, а что на нем написано?
Любомысл вертел перед глазами кувшин, беззвучно шевеля губами. Венды с интересом смотрели на него: хоть нынешний вечер и без этого древнего кувшина щедр на события и истории, но узнать еще что-нибудь занятное от мудрого Любомысла были не прочь.
– Аласунские алафины, я слышал, очень жестоки, – сказал Прозор. – Они своим богам великие и кровавые жертвы приносят.
– Да, верно, – согласился Любомысл. – Народ тамошние владыки не жалеют. Праздники у них кровавые. Даже сидонские купцы, уж на что весь мир исходили, торговлю везде завели, и то без особой надобности в Аласунское Царство не заходят. Жестокие там порядки. Да и вообще – царство магов и колдунов.
– А маги – это кто такие? Дядька Любомысл, я про них не слышал… – спросил Добромил. – Ты мне не рассказывал.
– Маги, мой мальчик, – это те же колдуны. Только знаний колдовских и темных у них поболее, чем, скажем, у простых колдунов и волшебников. Хотя, – хмыкнул Любомысл, – я простого колдуна еще ни разу не видел. Да-а… – протянул Любомысл, видать что-то вспомнив. – Маги – они такие страшные вещи могут творить! Этих магов аласунские алафины очень привечают – при его дворе не один темный маг найдется. Вот по их-то наущению, жертвы и приносятся. Каждому магу для его колдовства много крови потребно. На том и стоит Аласунское Царство.
– Каких только порядков на свете нет, – вздохнул Милован, – то ли дело у нас, в Альтиде.
– Да, нашу жизнь не сравнить, – согласился Прозор, – у нас почитай, каждый человек ценен. Если он, конечно, не какой–нибудь тать. И жертв никаких нет, – кровавых я имею ввиду… – прибавил он. – И в лесах наших не в пример легче будет: не тронешь, к слову, какого–нибудь волхва, ну и он тебя тоже не тронет – иди себе с миром.
