— Вернись к нам, Икари Синдзи.
— Вернуться?.. — его будто пронзила молния, и сердце вмиг учащенно застучало. — Лилли? Это ты?
— Она с нами, Икари Синдзи. Она тоже ждет. Тебе нужно освободиться, Икари Синдзи.
— Что сделать? — внутри вдруг кольнула ледяная иголка тревоги.
«Не слушай их. Это ловушка».
— Она держит тебя, Икари Синдзи.
«Это враг. Он специально вводит в заблуждение, чтобы подчинить разум. Нужно это прекратить».
— Она не хочет тебя отпускать, Икари Синдзи.
В голове что-то загудело, словно сотни сверл пронзили череп и впились в мозг.
— Кто?.. — зажмурившись и прижав пальцы к звенящим вискам, произнес Синдзи. — Кто не хочет меня отпускать?
Огоньки затихли, погрузив капсулу в безмолвную тишину, а потом все разом одновременно ответили:
— Юй.
— Что?! — даже ужасная головная боль не смогла затмить собой взрывоподобный удар в самом центре души. — Мама?..
— Нет. Не та Юй.
«Это ложь».
— Ч-Что… что все это значит? — он растерянно замотал головой. — Мама мертва… Лилли… Что происходит?!
— Сбрось путы, Икари Синдзи. Открой душу. Он поможет тебе.
— Кто?..
Шум в голове стал невыносим, а огоньки вновь зазвенели вразнобой.
— …Икари Синдзи!..
Еще один голос, совсем далекий, но до дрожи знакомый, попытался проникнуть сквозь гремящий в капсуле ор.
— Ты слышишь меня? — даже несмотря на шум, Синдзи все равно мог различить сухую и бесстрастную речь своего отца. — Почему ты не отвечаешь?
Снова неразборчивый шум.
— Активировать псевдопилот…
— Но слишком велик риск… — произнес еще кто-то рядом.
— Неважно. Протестируем систему.
Дальнейшее Синдзи не расслышал. В один миг в капсуле вдруг зажегся тяжелый красный свет, за спиной что-то угрожающе загудело, его руки прицепил к рукоятям какой-то механизм, а перед лицом опустился непонятный экран с горящей странной надписью «DM_SYS». Огоньки мигом стихли, и слепящий свет померк, оставив после себя лишь одни безжизненные стенки капсулы.
— Что за черт?
Вдруг Ева двинулась, заставив качнуться Синдзи в кресле, LCL взболтнуло вихрем, и дисплей на капсуле ожил, явив бешено закрутившийся мир. Синдзи не сразу понял, что его машина совершила стремительный выпад вперед, а когда картинка перестала кружиться, перед глазами возник образ рухнувшего на землю Ангела. Внутри все оборвалось, когда он различил багровую кровь, захлеставшую из рваной раны на черной коже, и куски разодранной плоти. Руки Евы-01 перехватили широкие лезвия и с чудовищной силой вырвали их из предплечий. Где-то по бокам высвободившиеся черная и белая махины рухнули на землю, а его Ева, порвав ленты, будто марлевые тряпки, с неожиданной легкостью вонзила пальцы в распоротое чрево Ангела. Тот отчаянно взревел, не находя сил к сопротивлению, беспомощно забил малыми лентами по корпусу Евы, и его смотрящие прямо в кабину глаза засветились печальным тусклым светом, будто прощаясь. Синдзи понятия не имел, откуда у него возникла уверенность в этом, но чувство тоски и боли наполнило душу при взгляде на разрываемую плоть Ангела, обнажившую его нутро и то кровавое месиво, что осталось от перемолотых органов. Выдираемые с отвратительным хрустом ошметки усеяли собой пространство вокруг Ангела, и покрытая кровью Ева стала месить его внутренности, выдирая нечто, похожее на кишечник, кости, и добравшись до огромной рубиновой сферы в том месте, где должно было быть солнечное сплетение.
Обливающийся ледяным потом Синдзи с чувством, будто его сердце превратилось в застывший комок игл, беззвучно следил, как Ева вырвала ядро, как жалобно затрещали жилы и сосуды, как медленно потухли глаза Ангела и как рука раздавила красный шар. Лишь на секунду ему показалось, что среди осколков сверкнули голубые сверчки, но потом все померкло, и осталась лишь одна бесконечная пропасть в душе. Его Ева, рыча, словно обезумивший зверь, еще несколько минут рвала плоть уже мертвого Ангела, зачем-то сожрав несколько ошметков, а потом, когда запас батареи иссяк, замерла на месте.
В ангар Синдзи попал, находясь в капсуле отключенной Евы. Отрезанный от внешнего мира, у него было полно времени, чтобы образ разрываемого Ангела прочно въелся в его мозг вместе с той чарующей трелью колокольчиков, что пытались ему что-то сказать. Разум уже и не мог понять, что было плодом его воображения, а что случилось на самом деле, да и невыносимая тяжесть на сердце, заставляющая до хруста сжимать рукоятки управления от бессильной злобы, постепенно иссякла до эфемерной тоски. Лишь где-то глубоко в душе печалью щемило сердце от образа Лилли, которая, казалось, была совсем близко, будто стоило ей лишь протянуть руку навстречу, но в итоге так и оставшись утерянной.
