Одежда, оставленная Мари, отправилась в корзину для стирки, а вслед за ней парик с трусиками и бюстгальтером. Синдиз наспех принял душ, стирая больше не кровь с рук и не следы их боли и слез, а аромат двухвостой плутовки, запах ее влаги, нутра киски, ее аттрактант, который все еще кружил голову. Там же, отмокая под струей воды, Синдзи смыл макияж и принял, наконец, свой обычный облик, который теперь отличался разве что темными кругами под глазами и неразличимым цветом глаз. Пилюли оказались на своем месте — то есть везде, и с ними вновь стало легко на сердце, будто двигаясь на шаг впереди всех тревог и невзгод.
Когда Синдзи вернулся в гостиную, девушки так и продолжали лежать на полу, держа свои руки у кисок друг дружки. Однако теперь ему показалось, что дышали они ровнее, но глубже и тяжелее, и в их движениях пропала надрывная резкость, а глаза вдруг сделались необычайно чистыми, оправившимися, хоть все еще и слабыми, источающими какое-то абсурдное тепло и мягкость, что в любой другой ситуации можно было бы назвать счастьем. Он не мог сказать это наверняка, но, судя по их порозовевшей взмокшей коже, по воспаленным лицам, которые не могли скрыть даже синяки и кровавые разводы, девушкам сквозь страшную боль и треволнение все же удалось достичь оргазма. Синдзи сходил в свою комнату и вернулся с двумя подушками, а затем опустился перед девушками на колени и осторожно подпер ими их головы. Аска все еще боялась, где-то глубоко внутри она еще плакала и утопала в горечи отчаяния, но внешне у нее больше не оставалось сил, чтобы закрываться, трястись от страха или умолять. Рей, кажется, уже смирилась, она приняла ту боль и те страдания, что рвали ее душу, и она была готова вытерпеть еще и еще, потому что все ее надежды, ее желания и чувства сделались для нее неважными. Они обе, наконец, отпустили те соломинки, что держали их в водовороте жизни.
Увидев его над собой, голубовласка чуть дрогнула разбитыми губами, возможно улыбнувшись, а может быть, просто скривившись в ожидании следующего удара, и еле слышно проскрипела севшим голосом звуки, состоявшие из одних гласных его имени, и обе они выжидательно смотрели на него снизу вверх, испуганно или обреченно, покорно или умоляюще, но больше уже не отводя глаз. И Синдзи заметил, как на их лица упали несколько блестящих капель с его щек, хотя его глаза не ощущали ничего, и сердце билось тихо, словно с размеренными остановками, и тогда он наклонился к ним и слизал с их лиц слезинки, слизал капли крови и пота. Ощущая воспаленный жар ушибов, солоноватый вкус кожи с кровавым металлическим оттенком, он начал медленно и бережно лизать их раны — сначала с лиц, затем постепенно переходя к шее, грудям, животу и бедрам. Он ощущал, сколь сильно горели их тела под языком, как мелко сокращались их разбитые мышцы, как утопала кожа под фиолетовыми синяками, словно в подгнившей мякоти переспелого персика, как сочилась кровь из ран — и он пил ее всю, слизывал ее ручейки с рельефа тела, и вылизывал разрывы в коже, пока они не затягивались прозрачной пленкой. Девушки за все время не издали ни звука, изредка лишь вздрагивая, когда язык утопал в особо болезненном синяке, но и тогда они терпели, и не шевельнулись даже, когда Синдзи разгладил ушибы на внутренних сторонах бедер и половых губках, хотя он и не стремился дарить им сладострастные чувства. Однако наслаждение все же было — от его глаз это не скрылось, но причиной тому являлась не его ласка, которую правильнее было бы назвать животным зализыванием ран, а простое чувство исчезновения боли, настолько сильное, что экстаз от него вмиг затмил собой эхом отдающие на сердце муки.
Под конец, когда на телах девушек ни осталось ни одной капли крови, а их налившиеся вздувшиеся синяки и ссадины сияли чистотой от слюны, Синдзи различил в глубокой чувственной лазури глаз Аски и проникновенной нежной безмятежности рубинов глаз Рей легкие воздушные огоньки наслажденья, постыдного, невольного, сломленного, но тем не менее приятного. И Синдзи подарил им по паре нежных поцелуев, уняв остатки боли в их горящих губках, а затем поднялся, накрыл их тела пледом и сам прильнул к стене чуть дальше у стены.
Сон к нему так и не пришел, однако усталость навалилась такая, что Синдзи едва ли мог не то, что подняться, а даже открыть глаза. Чтобы не терзать себя дальше, он позволил бессмысленным мыслям заполонить его голову, сам находясь будто бы в отдалении от них. Воспоминания, тревоги, переживания, крики — все это ключом било в его душе, однако ему было достаточно лишь устремить взор в будущее, ввысь, словно выискав на тронутом сумерками небе одну неяркую звезду и пытаясь удержать ее перед глазами, и на сердце сразу делалось легче.
«Все это нужно… Я смогу… У меня все получится. Я верю».
