«Кто их разберет, этих женщин. Может, они нутром чуют собственную природу. Ладно, черт с ней, если она не поднимает шум, мне это не интересно».
Поездка не продлилась долго — станция находилась буквально в двух остановках от апартаментов Мисато, поэтому до дома он добрался довольно быстро и без приключений. Лишь на улице ему пришлось с опаской оглядеться по сторонам в поисках притаившихся агентов или полицейских, однако Синдзи не заметил ни одного признака засады. На верхнем этаже, будто заманивая, горел единственный свет гостиной их квартиры, наполняя одновременно и радостью, и тревогой. Понадеявшись на удачу — ибо больше ему ничего не оставалось — Синдзи направился к входу.
С каждым шагом сердце стучало все сильнее, мимо медленно плыли соседние дома, фонарные столбы, одинокие деревца, а за ними дверной пролет подъезда, лифт, квартиры, но ничего не происходило. Не высыпались люди в черных костюмах, не взвывали сирены полицейских машин, ни единой души не возникло на его пути. Идя к ставшему почти родному жилищу, которое он так до сих пор и не научился называть своим, Синдзи где-то в глубине души желал, чтобы его схватили. Ему было отвратительно в этом признаться, но перспектива встретись своих девушек, которые пережили столько боли и страданий, которые сейчас, наверняка, не находили себе места и пожирали свои души в изничтожающем абсурдном чувстве вины, из последних сил цепляясь за призрачную ниточку надежды, казалась ему куда более жуткой, чем ночь в кутузке. Причиной тому были последние события с Мари, его пережитые чувства, понимание, страшной тенью накрывшее его идеальной мирок, и тяжкое осознание неизбежного, от которого внутри все сжималось горьким клубком и лицо кривилось, как от протяжной ноющей боли. Он знал, что ему предстоит увидеть, и это рвало его сердце.
Рука тихо отворила незапертую дверь. Коридор был наполнен ароматным запахом карри — блюдо, которое так и не научилась готовить Аска, попробовав однажды повторить увиденный у него рецепт. Из гостиной доносилось монотонное бормотание телевизора, пытавшееся выдавить драму из искусственной игры актеров в очередной мыльной опере. На кухне журчала вода и позвякивала посуда. Это был мир гармонии, к которому когда-то стремился Синдзи, тихий, спокойный и милый. И у него защемило в груди, потому что чернота перед глазами, к которой он уже успел привыкнуть, не давала ему насладиться трепетным теплом в душе, чувством, которого он так долго ждал.
— Я дома… — тихо прошептал он.
И тут на кухне возникла повисшая в воздухе тишина, словно замершее время, накатывающее к критической точке, и через секунду раздался звон разбившейся чашки, а за ним — резвый топот босых ног. Синдзи ожидал увидеть мчащийся к нему рыжий шторм, однако обнаружил голубовласую девушку, на огромной скорости вылетевшую из-за поворота, словно приведение. Рей, одетая в купленный им костюм служанки, скользила по полу, словно ее ноги не касались его, путаясь в подоле длинного платья, и лицо ее сияло от искреннего безмерного счастья. Будто не веря в происходящее, она лучилась радостной улыбкой, окуная его в слепящий блеск сверкающих алых глаз, будто только сейчас растаявших от сухого льда вспыхнувшим теплом надежды и облегчения. А за ней из-за угла выплыли сначала каштановые кошачьи ушки, а за ними испуганная рыжая головка с печальным, слегка обиженным, но уничижающее покорным робко чувственным лицом, мгновенно утонувшим в тонких ручейках слез — чистейших, как бездонный океан ее лазурных глаз, льющихся от самого трепетно бьющегося сердечка. Их вид, такой нелепый и милый, объял душу нежной и уютной лаской.
«Будто не видел вас тысячу лет. Какие же вы красивые…»
Рей, кажется, только сейчас заметила, во что был одет Синдзи, и с выражением легкого недоумения, чуть тронувшего ее сияющее личико, замерла в двух шагах от него. Аска несмело также выбралась с кухни, раскрыв свое одеяние: кухонный фартук был одет поверх джинсового бюстгальтера и таких же джинсовых шорт, из которых выбивался кошачий хвост, да ее ошейник — все, что было на ней надето. Немка, подступив к Рей, неловко помялась с ноги на ногу, осторожно взяв ту за край юбки, и не без труда справившись с бушующей гаммой радости, укора и облегчения, дрожащим слабым голоском произнесла:
— Здравствуй…
Даже сквозь одежду можно было различить, как сильно колотились сердечки в их грудях, как учащенно те поднимались от волнения и как наполнились их глаза преданным благодушием.
«Мои ненаглядные… милые и обожаемые… Как же я рад вас видеть… Как же рад…»
Сквозь мутное марево было все сложнее различить их лица.
— Икари-кун… — с еле заметной ноткой беспокойства прозвучал прохладный голос Рей, — почему ты так выглядишь?
«Как же я хочу вас обнять… Больше всего на свете… Сейчас…»
