– Думаешь, у кровавых имперцев есть доллары? – Дима посмотрел на Митю лукаво и испытующе, а потом подмигнул. – Разумеется, есть.
Они прогулялись до банкомата и сняли наличные. Получив деньги, Митя ощутил стыд. Захотелось как-нибудь оправдаться и обозначить свою независимость. Все-таки этот жест ничего не значит: мы можем гулять, одалживать деньги друг другу, поддерживать добрососедские отношения, но все же мы по разные стороны баррикад. Не обязательно это подчеркивать, но важно помнить: хотя бы для самого себя. Митя решил, что как следует подумает над формулировками и вернется с этим непростым разговором, когда будет отдавать долг.
По дороге обратно Дима залез на турник и подтянулся раз двадцать. Митя чувствовал, что это издевка: беззлобный укор ему, его комплекции, образу жизни. После этого они немного посидели вдвоем на скамейке у спортплощадки. Дима был без футболки. Они смотрели на море: грязно-серое, беспокойное. Волны напоминали Мите помехи в телевизоре.
Дима сказал:
– Представь свое идеальное будущее. Что в нем будет?
Митю озадачил этот вопрос.
– Наверное, море. Мне нравится жить рядом с морем. В курортном маленьком городке не в сезон.
Жизнь на море зимой. Пространство, где почти нет людей, а цвета приглушены. Тут только ты и очищенная печаль. Просто сидеть и смотреть на стихию, на первобытный хаос. На великую бездну, которая однажды разверзнется. Привыкать к ней по чуть-чуть.
Митя плотно поужинал перед сном, и всю ночь ему снился триллер, в котором он убегал от маньяка по лесной чаще, спотыкался и падал, маньяк раз за разом его настигал, а потом убивал, очень долго и неумело. Митя при этом тихонько постанывал. Это повторилось несколько раз. А потом он услышал сквозь сон, как открывается дверь: Митя не запирал ее на ночь, а дыра вместо ручки так и зияла.
Митя услышал, как кто-то заходит, осматривается, садится на стул у кровати. Судя по звукам, это был грузный мужчина. Подъем по ступенькам на третий этаж ему дался непросто, он тяжело и хрипло дышал. Митя слушал это дыхание под покрывалом и не решался пошевелиться. Взгляд чужих глаз обжигал стопы в сползших носках и облысевшие голени. Взгляд медленно поднимался и наконец впился в белый безволосый живот, напоминавший кусок мыла «Сейфгард». «Вот так я умру, – понял Митя, – не решившись взглянуть на убийцу».
Вошедший откашлялся и проговорил:
– Здравствуй, Лиза.
Олег Степанович никак не мог ожидать, что все так быстро закрутится. Думал, это безобидное хобби, даже полезное. Прочел в научно-популярном журнале, уже не помнил, в каком и когда, что половозрелому мужчине нужно смотреть на голую женщину по семь минут в день, это повышает серотонин и нормализует давление. Он и смотрел, и досмотрелся до того, что упустил поворотный момент: еще вчера это было чистое развлечение, а сегодня – уже серьезное дело, что-то вроде настоящей любви. К 22-летней вебкам-модели Лизе Райской. Олег Степанович был уверен, что у него к такому иммунитет: он не то чтобы очень любил жену, но как минимум ей симпатизировал и на студенток никогда не засматривался. Правда, в техникуме они были совсем детьми, но с высоты его возраста Лиза тоже была ребенком.
Но дело было не в возрасте и не во внешности. Олег Степанович всю жизнь смотрел на женщин как на существ с другой планеты. То есть он не подозревал, что женщину можно хоть в чем-то понять и что женщина может хоть в чем-то понять его. О некоей глубокой связи, основанной на полном взаимопонимании, говорить просто абсурдно. Но тут будто спала завеса, и пришло осознание: полжизни он прожил с женщиной, которая знает и чувствует его куда меньше, чем собеседница из онлифанса, красотка двадцати с небольшим лет.
Тот факт, что Лиза Райская – юная красотка с накачанными губами и ногами от плеч, был всего лишь приятным бонусом, совсем не обязательным дополнением – во всяком случае, Олег Степанович в этом себя уверял. В то же время он ни на секунду не забывал, что это глупо и очень вульгарно, но ничего поделать не мог, просто бредил ей, повторял во сне: «Лиза, Лиза, Лиза». Поверить было нельзя, что в пятьдесят с лишним лет можно так по-детски влюбиться.
Олег Степанович был человеком весьма и даже до странности хладнокровным. Близкие считали его рохлей, но, пожалуй, в его хладнокровии было что-то психопатическое. Олег Степанович никогда ни на кого не кричал, не скандалил, но ни одной обиды не прощал. Все свои травмы начиная с детского сада он помнил, бережно сохранял и лелеял. Самыми обидными для Олега Степановича были ситуации, когда его принимали за дурака. С каждым годом он воспринимал такие моменты все болезненнее.
