— Дай-ка взглянуть на рожок, — попросил я.
Оказалось, он вставил вместо боевого учебный магазин, оттого и не стреляло. Что тут скажешь… Хорошо хоть товарищ старший лейтенант этого не заметил. Зато он увидел другое, когда мы начали стрелять из автоматов стоя. Наш Рогозин из-за неправильно прижатого к плечу автомата опрокинулся навзничь от отдачи. И товарищ старший лейтенант Кузеванов с досадой хлопнул себя ладонью по лбу.
— Рогозин, ты не курсант, а ходячее недоразумение! — рявкнул он на Пашку, а Овечкин с Форсунковым давились от смеха. И только я помог бедолаге подняться.
К счастью, со стрельбой вскоре закончили, и нас перевели к окопам с бруствером. Там нас обучали метанию учебных гранат по целям. После тренировки же предстояло сдать зачёт. Оценивалась техника броска, дальность, точность попадания и соблюдение мер безопасности.
Мы все дисциплинированно ждали команды, тренируясь сначала на болванках. Но вдруг к нам подбежал Форсунков с гранатой в руке.
— Ребята, я чеку случайно выдернул. Что делать? — он нервно улыбнулся.
И мы с товарищами мгновенно отступили от него подальше, хоть граната и должна быть учебной, но мало ли что. Да и не факт, что учебная — кто знает откуда этот горе-воин умудрился ее достать. Ведь здесь и боевые есть неподалёку для проверки. Вообще с такими вещами надо быть осторожнее — не зря мы все действуем строго по команде и нам ещё не давали команду брать снаряды.
— Слушай, Лёх, ты к нам лучше не приближайся, — предостерёг его Овечкин.
— Алёша, он и в Африке Алёша, — вздохнул Пашка, прячась за моей спиной.
— По-хорошему, тебе нужно бросить её в мишень, подальше от нас, — начал я, сохраняя хладнокровие. — Но для этого надо дождаться команды, чтобы всех предупредили и на полигоне точно никого не было. Только не дёргайся и главное — не разжимай руку! Дыши ровно! Всё обойдётся!
— Я тогда к товарищу старшему лейтенанту, — с ужасом в глазах он помчался к Кузеванову.
Что ж… Скоро я начну выражаться покрепче, а когда в армию снова попаду, то, наверное, опять перейду полностью на трёхэтажный мат. Ох, и начнётся сейчас…
Вскоре раздалась команда «Граната!», затем прозвучал хлопок — мы все пригнулись. А вслед за хлопком мы оглохли от криков товарища старшего лейтенанта Кузеванова. Такого виртуозного владения русским языком я ещё никогда в жизни не слышал. Форсунков, должно быть, от страха чуть сознание не потерял. И это при том, что судя по звуку — граната и правда была учебная. Но кажется Лёхе всё равно влетит…
А нет — смотрю дальше, Лёха бежит к нам целёхонький, без гранаты, и штаны сухие. Только на глазах уже слёзы наворачиваются. Он вцепился руками мне в плечо и выдохнул.
— Прости, Сенька!
— За что? — недоумевал я.
— Я товарищу старшему лейтенанту сказал от волнения, что… — Форсунков не успел договорить.
И словно материализовавшийся из воздуха, появился сам товарищ старший лейтенант Кузеванов. Выглядел он зловеще — глаза метали молнии, казалось, готовые испепелить меня на месте.
— Курсант Семёнов! — рявкнул он, сверля меня взглядом. — Это ты Форсункову сказал ко мне с гранатой бежать без предохранительной чеки? А если бы она была боевой? Я, между прочим, ядрёна вошь, ещё пожить хочу! Ты об этом не подумал?
— Так точно, товарищ старший лейтенант, не подумал! — отчеканил я, внутренне проклиная Лёху за его длинный язык.
— А ты случайно на парашюте без парашюта не прыгал? А то соображаешь медленнее, чем «тридцатьчетвёрка» задним ходом ползёт! — процедил Кузеванов сквозь зубы.
— Никак нет, товарищ старший лейтенант!
— А что у вас сейчас на башках? — его усы угрожающе шевелились, когда он указал на нас пальцем с обкусанным ногтем.
— Пилотки, товарищ старший лейтенант!
— Пилотки, значит, — оскалился Кузеванов. — Снимите их к чёртовой матери и выбросьте — пусть вам в них галки насрут! Зачем носить головной убор, если мозгов у вас ни у кого нет⁈
— Есть снять пилотки! — гаркнули мы в унисон и сдёрнули головные уборы.
— Ядрёный корень! — мотнул головой старший лейтенант. — За какие грехи вы только мне достались! — сплюнул он себе под ноги.
И дальше мы снова продолжили занятия, будто ничего не произошло, только теперь мне уже влепили пять суток наряда вне очереди, а Форсункову — семь суток. Не пронесло, как я ни надеялся…
Я уже свыкся с тем, что иногда у нас всё шло не по плану в учёбе, и что здесь царила железная дисциплина, при которой малейший промах мог лишить тебя законного отдыха. Но мы с товарищами справлялись с этими трудностями, и ритм такой жизни стал для нас обыденностью. Именно так в нас и закалялся характер.
Однако ущемлений от старшекурсников избежать не удалось… Это было ожидаемо, и я всё гадал, когда же настанет этот момент. Случилось это спустя пару месяцев, когда второкурсники решили, что нам слишком вольготно живётся и пора бы нас «приструнить».
Шли мы с товарищами по переходу корпуса в перерыве между занятиями, а навстречу — они, второкурсники. Важные, с задранными подбородками. Всего трое — рослые, с наглыми физиономиями. Один из них тут же припёр к стенке нашего Пашку Рогозина.
