Невозможно жить и не иметь врагов, а посему тут же нашлись те, кто решил сыграть на этом недоразумении, и кардиналу Мазарини тут же было доложено об этом в самом невыгодном для нас свете, и он приказал, чтобы с нами поступили со всей строгостью. Нас допросили, как настоящих уголовников, особенно меня, так как королевский судья по уголовным делам ненавидел меня, считая, что я в свое время донес на него кардиналу де Ришельё. Если бы я чувствовал себя виновным, я стал бы отмалчиваться, но мне не в чем было себя упрекнуть, и я стал ему отвечать, чему он оказался очень рад, думая, что теперь-то сможет со мной рассчитаться. И тут я заметил, что его секретарь записывает гораздо больше того, что я говорил, поэтому я потребовал, чтобы мне прочитали протокол перед тем, как я буду его подписывать. На это мне ответили, что так не положено и специальных правил для меня никто изобретать не намерен. Подобные слова сделали меня еще более подозрительным, и я сказал, что ничего подписывать не буду, после чего меня бросили в карцер. Одному Богу известно, какова была степень моего отчаяния, когда я увидел, что со мной обращаются, как с убийцей или грабителем с большой дороги. При этом я не видел ни одного варианта, как можно было бы выбраться из подобного положения, а поговорить я мог лишь со стражниками. Я решил упросить одного из них отнести письмо к кому-нибудь из моих друзей, а для этого попросил чернила и бумагу, но мои обещания щедро вознаградить его после выхода из тюрьмы нисколько не тронули его. Более того, он наговорил мне кучу всяких гадостей, которые могли бы привести в состояние полной безнадеги любого человека.
Шевалье де Риё натерпелся не меньше меня, а так как нас обоих обвиняли в одном и том же преступлении, королевский судья по уголовным делам вынужден был поместить его рядом, в глубокую яму, опасаясь, что он догадается, что все дело заключается лишь в его отношении лично ко мне. Этот шевалье вполне стоил своего брата, который принимал участие в развлечении на Новом мосту и имел за душой много других преступлений, и он был совершенно уверен, что это Бог наказал его за все его проступки. Он пообещал, что изменит образ жизни, если сможет выйти из тюрьмы, но и не вспомнил об этом, когда Бог услышал его мольбы, и продолжил участвовать в дебошах, проел и пропил все, что имел, и удалился в церковь Сен-Сюльпис, чтобы иметь хоть какие-то средства к существованию. Однако такая жизнь не соответствовала его склонностям, и он оставил сутану, прожил несколько лет в свете, но потом вторично стал священнослужителем от страха то ли перед людским судом, то ли перед судом Божьим. Он стал священником в Нормандии, где о его прошлом ничего не было известно.
* * *
Возвращаясь к моим делам, скажу, что кардинал, желавший покончить с воровством в Париже, приказал королевскому судье по уголовным делам подать ему информацию о нашем деле и, просмотрев ее, сказал, что надо нас судить. Однако дело было слишком публичным и не могло быть обойдено вниманием двора, а так как шевалье де Риё принадлежал к высшему свету, за него вступились, чтобы не иметь проблем с его высокопоставленным семейством. Обратились к королевскому судье по уголовным делам, и тот объявил, что хоть наше дело и одно, но наша вина в нем совершенно разная. Меня обвинили в том, что я не только сам предложил пойти на Новый мост, но и лично совершил все то, в чем нас обвиняли. Нашлись и «свидетели», так что я оказался обвиненным в тысячах разных вещей, о существовании которых даже и не подозревал. Мне же была уготовлена роль жертвы королевского судьи по уголовным делам, и я, без сомнения, стал бы ею, если бы Господь не послал мне помощь оттуда, откуда я ее и не ждал.
Однажды в мою камеру вошли стражник и его жена. Она явно имела ко мне сострадание, так как смотрела на меня с нескрываемой жалостью. Тогда она не решилась говорить в присутствии своего мужа, но потом, вернувшись во второй раз, она показала мне письмо, которое я должен был незаметно взять. К сожалению, сделать это было невозможно, так как я находился под постоянным наблюдением, но эта добрая женщина нашла возможность незаметно уронить его, а я потом его подобрал, когда все ушли. В письме было написано, что она понимает, что королевский судья по уголовным делам настроен против меня, что я погибну, если не сообщу о себе кому-то из влиятельных людей. Для этого она обещала пронести ко мне в камеру перо, чернила и бумагу, чтобы я мог написать письмо, которое она готова была доставить адресату.