Он не мог мне отказать и, избегая Депланша и его офицеров, погнавшихся за остальными, прибыл в замок графа д'Аркура. Он был в таком неприглядном виде, избитый и оборванный, что можно было сразу понять, что с ним случилось. Вернувшись, Депланш и его друзья выразили свое недовольство тем, что я отпустил этого человека. Они считали, что надо было передать его в руки правосудия, но я, думая лишь о своей личной мести, был очень доволен тем, что я сделал. И действительно, граф д'Аркур был взбешен тем, что произошло, и, собрав своих друзей, решил напасть на дом Депланша, остававшийся без всякой защиты. Это не могло пройти незамеченным, а мы в ответ обратились к графу де Креки Берньёллю, который был с ним в плохих отношениях, и предложили ему свои услуги в борьбе против маркиза де Сурдака, с которым тот вел давнюю войну. Они воевали по-настоящему, и порой с каждой стороны выступало по полторы тысячи человек и происходили настоящие сражения. Однако разница между этой милицией и регулярными войсками была столь существенна, что в тот день, когда граф де Креки Берньёлль пошел в атаку, маркизу де Сурдаку было достаточно одного выстрела из фальконета[66] со стены замка дю Нёбур, чтобы все так называемые солдаты обратились в бегство. Потом каждый говорил, что это, испугавшись, понесла его лошадь, а так как всем было одинаково стыдно, все делали вид, что верят в это. Поучаствовав, таким образом, в войне с маркизом де Сурдаком, я отправился на земли графа д'Аркура и убил там двух или трех куропаток. Его слуга примчался, чтобы попросить меня уехать, говоря, что его хозяин уже вернулся в Париж, но я был уверен, что это неправда.
* * *
Я счел, что уже достаточно сделал для демонстрации своей злопамятности, тем более что Депланш должен был вернуться в армию, а я был вынужден сопровождать его до Парижа, так как он боялся ехать один. Приехав, я явился ко двору, где господин кардинал спросил меня, откуда я прибыл, и у меня возникло впечатление, что он знал, что произошло. Тем не менее я не решился сказать ему правду, опасаясь, что он сделает мне строгий выговор или даже еще хуже. Но я был очень удивлен, когда вместо ярости, к которой я готовился, он сказал, что я все правильно сделал, что он меня за это уважает, что Фолльвилль-ле-Санс, местный дворянин, находившийся у него на службе, все ему рассказал, что мне нечего бояться, напротив, я могу рассчитывать на его протекцию. Я поблагодарил его за доброту и спросил, что мне теперь делать. Пока я был в тюрьме, он отдал другому мою роту. Он сказал, что мне не стоит беспокоиться, что я должен служить ему. Он каждый год ездил на границу, сопровождая короля, который уже стал вполне взрослым и стал уже показывать признаки того, кем он потом стал. Действительно, он уже обожал войну, но ему пока тяжело было сидеть в седле целый день под дождем и под солнцем.
Так как я проводил больше времени при дворе, чем на войне, я не возмущался тем командованием, которое мне дал господин кардинал. Я очень привязался к нему. При этом находилось немало людей, которые старались представить все так, будто я играю некую злую роль, и среди них могу отметить д'Артаньяна и Бемо, которых раздражало то, что они всю жизнь крутились возле Его Преосвященства, не получая повышения.
Действительно, они представляли собой весьма ничтожные фигуры, достойные жалости и не знавшие порой, где взять денег на обед. Они мечтали об отставке, но так как они были гасконцами и не могли предпринять столь далекое путешествие без денег, они все время искали способ их раздобыть. Они нашли всего десять пистолей, один из них умер командиром первой роты королевских мушкетеров, а другой имеет сегодня не более трех миллионов состояния. Как бы то ни было, все, что они могли сказать, не могло меня оттолкнуть, и я сопровождал Его Преосвященство в его поездке с королем к границе.