Мое ранение оказалось серьезным, и я не мог быстро поправиться. У меня были задеты легкие. Господин кардинал, ненавидевший графа д'Аркура и его семейство, всегда выступавшее против него, выступил за меня и сказал в присутствии всех, что Броте следует спрятаться, ибо если он попадет к нему в руки, то он научит его уважать приличных людей. Из дружеских чувств он послал ко мне своего хирурга и сумму в пятьсот экю. Это было для него так нехарактерно, тем более в отношении человека, который не был его слугой, что все были весьма удивлены. И я тоже был удивлен, не понимая, с чем это может быть связано, но тут ко мне пришел Депланш и рассказал, что господин кардинал послал его, чтобы сказать, что, как только закончится кампания, он поедет домой со своими друзьями и сделает все возможное, чтобы позлить графа. К этому он добавил, что Его Преосвященство, видя, что я выздоравливаю, желает, чтобы я присоединился к этой экспедиции как только смогу. Действительно, когда я пошел к нему поблагодарить за его милости, он сказал мне, что было бы хорошо, если бы я предпринял это путешествие. Заодно он рассказал мне, как я уже говорил, что маршал де ля Ферте играл со мной, делая вид, что добивается для меня командования полком. Я сразу понял, что такая откровенность связана с каким-то недовольством, которое кардинал испытывал к маршалу.
Военная кампания закончилась, Депланш взял четырех храбрых ребят из своей роты и сержанта, которого он переодел в слугу, чтобы его не узнали, и мы все вместе поехали к нему домой. По дороге к нам присоединился еще один дворянин из Перигора, который тоже был капитаном в своем полку. Уже находясь с нами, он получил письмо от своего полковника, которым был граф де Тонешарант, в котором тот просил отпуск для одного из солдат. К несчастью, письмо пришло, когда этот человек сидел за столом, где пары алкоголя добавили жесткости его нраву, который и без того был весьма непростым, и он сказал человеку, доставившему письмо, что господин граф де Тонешарант может давать отпуска своим солдатам, если захочет, но он не хотел бы это делать. Мы видели, что он очень взволнован, и мы спросили, в чем дело. Он показал нам письмо, которое оказалось таким невинным, что я сказал ему, что он явно перебарщивает, говоря так, что я лично не знаю господина графа, но если мне позволено будет высказать свое мнение, то я считаю, что нельзя так отзываться о своем полковнике, тем более что он спрашивает его о деле, которое касается скорее самого полковника, чем простого капитана, что последний не может давать отпуск без одобрения первого, а тут полковник показывает себя настолько благородным, что советуется с капитаном, что отказ заставит его воспользоваться своей властью, и этим он может потерять его дружеское расположение, и вообще капитанам лучше ладить со своим начальством.
Не знаю, как у меня хватило выдержки спокойно сказать ему все это, но он вдруг начал доказывать, что капитаны имеют право давать или не давать отпуск своим солдатам, а вовсе не полковники. Он так разозлился тем, что я не разделяю его точку зрения, что стал обвинять меня во всех грехах. Мы находились в Планше, что близ Эврё, на землях, которые принадлежали ему, и до места назначения нам было еще шесть или семь лье. Не успел он закончить свои обвинения, как я швырнул ему тарелкой в голову, вино вскружило нам головы, он бросился на меня, а наши товарищи, сидевшие с нами за столом, попытались нас разнять. К счастью для одного и для другого, у нас при себе не было шпаг, и мы обменялись лишь несколькими ударами кулаками, и кровь не пролилась. Однако мы были так взбешены, что потребовалось много усилий, чтобы растащить нас в разные стороны. После этого мне не хотелось продолжать пушешествие, и я приказал своим слугам готовить лошадей. Присутствовавшие сделали все возможное, чтобы нас примирить, но безуспешно. Я вышел, а так как было уже поздно, все, что я мог сделать, это было поехать спать в Пасси, находившемся на большой Парижской дороге. Он хотел последовать за мной, но его друзья, которые не видели в моем поведении ничего оскорбительного, помешали ему, и они остались допивать свое вино.
На другой день утром он сказал своим друзьям, что находится в полном отчаянии из-за того, что произошло, что они должны меня удержать, что он хочет попросить у меня прощения. Услышав такие слова, все поверили ему и бросились седлать лошадей. Они помчались галопом и настигли меня в Манте, где я остановился. Когда я увидел их взмыленных лошадей, я не мог понять, что заставило их мчаться так быстро, я подумал, что на меня хотят напасть, а посему я спрятался за дверь своей комнаты с двумя пистолетами в руках, но Депланш, летевший впереди всех, протянул мне руку и попросил забыть все, что вчера произошло, заверив, что, изрядно выпив, мы все становимся неразумными.