С телеграммою в руках стоял он, как вкопанный. Теперь он был бы у цели после четырех лет надежд и ожиданий. Эта белая бумажка с немногими словами была бы для него предвестником семейной жизни, счастья, возрастающей близости двух существ, которые все более и более сливаются в одно, интересы которых одни и те же и которые в обыденной совместной жизни научаются быть терпеливыми и применяться друг к другу. Да, так было бы — и рядом с этой картиной скромного, но верного счастья, которое теперь было бы за ним, великий запад с его широкими неизвестными возможностями стал как бы суживаться перед его внутренним взором.
И он стал с нежностью думать о той, которая, — он сознавал это, — обладала изумительною способностью говорить неподходящие вещи в самые неподходящие моменты, которую он покинул в одну из невыносимых для него истерических сцен, им нетерпимых, и к которой теперь его так неудержимо тянуло. Он повернулся снова к дому, чтобы взглянуть на окна ее комнаты — она стояла перед ним... Он и не заметил, как она приблизилась к нему по мягкому снежному ковру.
Хильма видела, как она получил телеграмму, она догадалась о ее содержании и вылетела ему навстречу, не сознавая, что делает, и не слушая ни чьих замечаний. Она выбежала, как была, в одном платье, она не успела набросить на себя что либо, но частые, крупные хлопья снега одели мягким покровом, чистым, как покрывало невесты, и волосы ее, и плечи; возбуждение вызвало яркую краску на ее щеки; глаза были еще заплаканы, но светились кротким и нежным ожиданием, похожим на нерешительную, покорную мольбу. Она так же мало походила в это мгновение на вчерашнюю Хильму, как мало похож был сегодняшний ландшафт на вчерашний — и когда Фредрик теперь заключил ее в свои объятия, в голове его мелькнуло несколько неясных поэтических мыслей о том, что первая весна любви может наступит еще после зимы, что как первый снег может покрыть девственной одеждою землю и сообщить ей новую красу, так и любовь под влиянием супружества и вполне общей жизни с общими обязанностями может снова возникнуть чистою и светлою из грустных осенних сумерек. Но не успел он еще разобраться в нахлынувших на него чувствах, как Хильма снова впала в свой старый грех:
— Любишь ли ты меня сейчас совсем так же, как любил в первый день нашего обручения? спросила она.
Он вздохнул и покорно ответил:
— То, что было, не вернется никогда, моя бедная крошка, но будущее может дать нам еще много счастья, хотя несколько иначе, чем мы когда-то о том мечтали...
Между тем вся семья вышла на крыльцо, частью, чтобы полюбоваться красотою снежной погоды, частью, чтобы встретить вновь обрученных, которые приближались к крыльцу, обнявшись так крепко, как вряд ли ходили когда либо Оскар и Анна, и махая телеграммой в воздухе.
— Бог внял ее молитвам, — сказала умиленная г-жа Стенберг. — Бедная девочка! она только и делала, что молилась день и ночь о том, чтобы он получил место.
— Да, еще Бог знает, не было-ли бы лучше, еслибы все это покончилось, — сказал капитан. — Кабы моя власть, так не знаю — ему ли дал бы я это место...