— Нет, Фред, — но ты должен же выяснить — мне необходимо знать — любишь ли ты меня теперь хоть чуточку меньше, чем в тот день, когда мы дали слово друг другу?
— Понимаешь ли ты, что тебе следовало бы скорее прикусить язык, чем именно теперь задавать мне подобные вопросы!
— Почему же? Если только совесть твоя чиста, то ты всегда можешь ответить на этот вопрос.
— Ну, а если совесть моя не чиста — как ты выражаешься — если я, сейчас, не
Он проговорил это с пытливым напряжением, выпустив ее руку и глядя на нее в упор.
— Ты не любишь меня так, как любил прежде? Ты совсем, совсем не любишь меня? О, Боже!
Она с воплем закрыла лицо руками и пустилась бежать по дороге к дому.
Он стоял и смотрел ей вслед; смотрел, как шлепали и брызгали грязью ее галоши и как некрасиво трепалось вокруг нее ее пальто.
И он с горечью подумал, что такою стала та пристань, к которой он стремился в своих юношеских грезах, стала за четыре года, прошедшие со дня их обручения, и это теперь, когда он стоял быть может уже у дверей своего очага с тою, которая когда-то олицетворяла все молодое, изящное, красивое и нежное.
Вбежав в комнату, Хильма бросилась на постель своей матери, громко рыдая. Рыдания ее раздавались на весь дом; пришли сюда Оскар и Анна и, наконец, сам капитан.
— Что тут опять произошло? Нет, с этим надо покончить! Если Фредрик только знает огорчать ее, то пусть она откажет ему. Слушай, жена, — вразуми ты ее. Ведь, не отдадим же мы своей дочери человеку, который приносит ей одно только горе!
Фредрик, мертвенно бледный, стоял в дверях и слышал все это.
— Если Хильма желает стать снова свободною, то ей стоит только заявить об этом, — проговорил он дрожащим голосом. — Тогда я не стану и беспокоить ее более, а тотчас же уеду в Америку.
— Ему только этого и надо, — проговорила Хильма всхлипывая. — С тех пор, как появилась надежда получить место, он только и думает, как бы уехать. Он не любит меня больше!
— Ну, хорошо, — если ты так думаешь, то на том и покончим!
Он медленно снял кольцо со своей руки и подошел к ней. Она поднялась, дрожа всем телом, и попробовала снять свое, но руки ее так дрожали, что это не удалось. Наконец, порывистым движением она сдернула кольцо и оно со звоном покатилось по полу. Хильма снова бросилась на постель и старалась подушкою заглушить свои рыдания. Фредрик повернулся и пошел наверх, в свою комнату, чтобы просмотреть расписание поездов и сообразить, с каким поездом он мог уехать...
На следующее утро ему принесли кофе, когда он не вставал еще. Он велел оставить его, не говоря ни слова об отъезде. Он чувствовал, что прощаться не в силах, и думал только о том, как бы уйти как можно скорее. Подобно вору прокрался он со своим чемоданом через переднюю, боясь встретить кого нибудь и напряженно прислушиваясь по тому направлению, где была комната Хильмы — словно ожидая еще услышать оттуда ее всхлипывания, или боясь, что она выбежит и станет удерживать его — но, нет, все было тихо. Он отворил тяжелую дверь подъезда и, держа ее отворенною, помедлил несколько — неужели ему так и дадут уйти?
Наконец он вышел, дверь захлопнулась за ним, и он вздохнул, облегченный сознанием свободы. О, конечно, нет ничего лучше свободы!
Но как могла она дать ему уйти таким образом! Она ведь должна была предчувствовать, что он уедет именно с этим поездом — и дать ему уйти, будто этих четырех лет и не бывало, будто их можно было вычеркнуть из памяти, вырвать с корнем из пережитого! Но, ведь, это невозможно... четыре года общих надежд, счастья и печалей, четыре года, впродолжение которых они делились самыми сокровенными думами, самыми нежными чувствами, нашептывали друг другу все то, что никому постороннему не говорится — да,
Теперь оставалось одно — уехать, уехать подальше — в Америку, на далекий запад, в страну с неисчерпаемыми средствами и могучими силами, туда, куда стремились все его желания еще в мальчишеские годы. Он был еще молод, слава Богу, и вся жизнь, богатая надеждами, лежала перед ним.
Но, глянув вокруг себя, он остановился пораженный. Что это? Ведь вся природа изменилась со вчерашнего дня! Вчерашний темный, грязно-серый ландшафт блистал белизной. Подмерзло, воздух был чист и живителен, падал частый снег. Та самая аллея, которая была так мрачна, как всякая исчезающая иллюзия, вчера, когда Хильма пробиралась по ней в грязи со своими калошами и подобранными юбками, — какою девственною и нетронутою стояла она теперь! Все, что было в ней некрасивого и неприятного, было словно выметено.
Кто-то появился в конце аллеи. Сердце Фредрика перестало биться, дыханье замерло.
Он просил телеграфировать ему только в том случае, если место останется за ним... А, ведь, это мальчик с телеграфа! Ведь, он помахивает чем-то белым.
Он поставил на землю свой чемодан, побежал навстречу мальчику и вырвал из рук его телеграмму.