Кусок хлеба полностью

— Это, действительно, правда, — сказала мать тихо. — У Лизы такая натура. Когда ее оставляют в покое и не мешают ей учиться, она самая добрая девочка, которая никогда никому не мешает, ничего не требует от других, прилежна и трудолюбива; как жаль, что она не мальчик, тогда можно было бы только радоваться и надеяться, что из него выйдет что нибудь действительно путное — я хотела бы, чтобы у Отто была половина ее прилежания — а теперь, оттого только, что она девочка, бедного ребенка бранят за усердие.

Лиза бросила на мать взгляд, исполненный благодарности.

— Да, очень может быть, что все это и правда, моя добрая Лизбет; но раз она девочка, то ведь надо ее и воспитывать, как девочку, — говорила тетя Мария.

Лиза молча шила весь остальной вечер. Слезы беспрестанно навертывались на ее глаза, но она боролась с ними. Она злая, она знает это; но помочь этому не может — да и не хочет быть другою. Она не хотела покориться и стать тем, что тетя Мария и другие называли «доброй девочкой» — задушить в себе всю потребность в знании, отказаться от надежды стать чем нибудь независимым от других, провести всю жизнь в рабском труде для других — нет, она не хотела этого, она не могла. Она должна была бороться, должна сопротивляться. Если бы она соглашалась на все, о чем ее просили, то у нее не оставалось бы совсем времени для себя; она исчезла бы, как личность, и стала бы просто швейной машиной, щеткой для сметания пыли, какой-то ходильной машиной.

Мысли эти постоянно мучили ее. Если ей не удалось стать тем, чем она хотела, то она хотела быть лучше ничем — ее натура не могла быть втиснута в тесно ограниченную область жизни, поглощенной заботами о хозяйстве. Хоть бы был у нее, по крайней мере, какой нибудь талант, думала она, если бы, например, она умела играть или петь, или могла заниматься живописью, или литературой — тогда ей предоставили бы идти своей дорогой, так как талант почитают даже в женщине. Но, когда все дело ограничивается только тем, что она чувствует себя несчастной, не имея возможности идти своим путем, когда нет ни малейшей уверенности, что она может стать чем нибудь выдающимся, — ее нежелание довольствоваться ролью помощницы в семье, — казалось всем, кроме матери (но ведь она такая добрая) прискорбным заблуждением и себялюбием.

Но если папа получит место, ей было обещано, обещано наверно, что ей будет дана возможность учиться.

«О, Отец Небесный, Ты, который знаешь, что это значило бы для меня, — Ты, который понимаешь то, чего не понимает никто другой; видишь, что это не только самолюбие, но что натура моя такова, что я пропаду, если останусь здесь дома, Ты, всеведущий благой Боже, полный любви, Ты не можешь, не можешь сделать так, чтобы папа не получил этого места. Ты не можешь сделать этого, потому что не можешь желать несчастия своим детям. А это было бы таким громадным, таким ужасным несчастием для меня! Дай же мне возможность учиться! Дай папе получить место! Я не буду себялюбива — я буду делать все, что могу, чтобы стать годной к чему нибудь, чтобы самой зарабатывать деньги и помогать младшим братьям — лишь бы я могла учиться! лишь бы не оставаться здесь, не заниматься починкой платья и не слушать, как со всех сторон кричат на меня. Боже, благий Боже!»

— Что она бормочет?—тихо сказала тетя Мария матери. — Смотри, губы ее шевелятся все время и глядит она так странно. Господь ведает, что творится с этой девочкой, она такая странная.

— Да, она не похожа на других детей, это правда. Но в сущности она очень добрая. Пастор разговаривал с нею на-днях немного о том, чему она самостоятельно училась, и говорит, что у нее необыкновенные познания. Меня страшно тяготит мысль, что мы не будем в состоянии дать ей возможность учиться. Я не знаю, что тогда будет с нею, я боюсь всего. Ты знаешь, что было с сестрой ее отца.

— С той, что помешалась?

— Да. Там причиной была несчастная любовь. Но я думаю, что на Лизу так же сильно может повлиять и это горе, — она так похожа на свою тетку.

— Каких только идей набираются нынче девушки — даже подумать страшно, — говорила тетка Мария. — В наше время, во всяком случае, было гораздо спокойнее, когда одна только любовь могла быть причиною девичьей заботы. Эти заботы были понятны каждому — а теперь...

Тут раздались шаги на лестнице, и г-жа Халлин поднялась с живостью, казалось, не свойственной ей, и стала прибирать со стола разные мелочи и старье.

— Подвиньтесь немного дети, чтобы папе было место, — говорила она заботливо — А где же газета? Сбегай скорей в лавку, Отто, и попроси газету. Перенеси-ка сюда отцовский стул, Лиза!

Медленно вошел отец в комнату, сумрачно кивнул он жене и детям, мимоходом подал руку другу дома и тотчас же спросил газету.

— Отто побежал за ней, он сейчас придет, — сказала жена отрывистым грустным голосом.

— Можно бы, кажется, было подумать обо мне настолько, чтобы припасти газету к моему приходу, — ворчал отец.

Никто не ответил ему, а тут и Отто прибежал, запыхавшись, с газетою.